Сотники молчали. Грейв стоял впереди них, прямой, и я не видел его лица.
– Теперь скорость, – сказал я. – Раст, капсюльный. По щиту, сколько успеешь, пока я считаю до десяти.
Раст сменил ствол на капсюльный, и дальше пошло то, ради чего я три года делал порох из дерьма. Кремнёвый бьёт раз, потом долгая возня с полкой, с кресалом, с задержкой. Капсюльный бьёт, и стрелок надевает новый колпачок, и бьёт снова, без полки, без кресала, без задержки. Раст за мой счёт до десяти положил в щит четыре пули. Кремнёвый дал бы одну, может, две.
– А теперь представьте, – сказал я, поворачиваясь к сотникам, – что таких не один Раст, а триста в линию. И что на них с пятисот шагов идёт маг, и думает, что на пятидесяти он хозяин. Он не дойдёт до пятидесяти. Он умрёт на двухстах, и не от чуда, а от обычной пули обычного человека, которого я выучил за две недели.
Грейв подошёл к щиту сам. Тронул пальцем дыры, обошёл, посмотрел на двести шагов поля, отделявшие щит от того места, где лежал Раст. Вернулся медленно.
– Хорошо, – сказал он, и слово далось ему тяжело. – Стреляет ваша линия хорошо. Я видел. – Он остановился передо мной. – А теперь я скажу вам, чего вы не показали, потому что показать это нельзя на тихом поле на рассвете. Тарен не дураки тоже. Он не пошлёт магов стоять под вашими пулями на двухстах шагах, как этот ваш Сольд. Он придёт ночью. Он придёт в туман, в дождь, в метель, когда ваш порох мокнет, а ваши двести шагов не видно. Он бросит пехоту валом, чтобы ваша линия не успела перезарядить, сколько бы у неё ни было колпачков. Он пустит сапёров рыть к вам под землёй. Маг, который знает, что на двухстах он мёртв, будет искать, как пройти эти двести так, чтобы вы его не достали. И найдёт. Они всегда находят.
– Я знаю, – сказал я. И я правда знал, потому что Рост нашёл. Рост увёл бой в овраг, где двести шагов не работали, и едва не взял меня ножом в тумане. – Поэтому я не прошу выкинуть вашу армию и поставить вместо неё мою линию. Я прошу соединить. Моя линия держит магов на дистанции. Ваша пехота держит вал. Ваша конница ловит тех, кто прорвался. Пушки бьют по массе и по сапёрам. Поодиночке нас сломают. Вместе – нет.
Грейв смотрел на меня, и я видел, как в нём что-то сдвинулось. Не доверие. До доверия нам было идти всю зиму. Но он перестал считать меня бароном с игрушкой и начал считать оружием, которое надо понять, прежде чем пустить в дело.
– Три полка, – сказал он. – Я дам вам три полка на пробу. Не лучших. Те, что мне не жалко, если ваша линия окажется дрянью. Вейн будет при вас от меня, он, видно, вас понимает, вот пусть и переводит ваши двести шагов на язык, который мои сотники не выкинут на второй день. Учите. Снабжайте. Но командую в поле я, барон. Вы даёте оружие и науку, как им драться. Решаю, где и когда драться, я. Если перепутаем – проиграем оба.