К Крейн я пошёл сам, без посредника.
Магистр Элара Крейн приняла меня в гильдейском доме, в комнате, заставленной не книгами, а ящиками с образцами руды, пронумерованными, разложенными по полкам. Она постарела меньше короля. Или умела не показывать.
– Барон Валье, – сказала она. – Вы пришли за эфиритом, и я вам его дам, потому что король велел, а я с королём в этой войне по одну сторону. Но дам не сразу, и не потому, что тяну. Дайн поставил на эфиритовый склад свою комиссию. Каждый отпуск руды теперь идёт через проверку: сколько, куда, на что. Он не запрещает. Он замедляет. Замедлять – законно, запрещать – нет, и Дайн знает разницу лучше всех в Совете.
– Сколько он у меня украдёт времени?
– Столько, сколько вы ему позволите. – Крейн сняла с полки ящик, поставила передо мной, открыла. Внутри лежали куски эфирита, тёмные, с тем особым тусклым отливом, который я узнал бы среди тысячи камней. – Я проведу ваш эфирит вне очереди под предлогом военной срочности. Раз. Может, два. Дальше Дайн закроет и этот ход. Берите, пока даю.
Я смотрел на эфирит в ящике и слушал её вполуха, потому что она продолжала говорить, а я думал о другом.
– Эфирит – странная руда, – говорила Крейн, перебирая куски. – Гильдия три тысячи лет знает, что он усиливает дар, держит контур, и не знает толком, почему. В старых записях Совета есть вещи, в которые молодые маги не верят. Места, где эфирита много и где он лежит гнёздами, ведут себя не так, как должны. Их называли резонансными. О них писали странное. Что там путаются стороны света. Что там пропадают и приходят. Один старый магистр написал, что эфиритовое гнездо – это не камень, а тонкое место, и через тонкое место иногда проходит то, чему через камень ходу нет.
Я держал кусок эфирита в руке и не чувствовал его веса.
Я помнил огонь. Я помнил, как очнулся в чужом теле, в горящем доме, семнадцатилетним, с памятью сорокапятилетнего, и три года не позволял себе думать, откуда я пришёл, потому что думать об этом значило встать и не работать, а значит позволить себя убить. Я загнал этот вопрос так глубоко, что почти забыл, что он есть. А теперь женщина-маг перебирала камни и говорила про тонкие места, через которые проходит то, чему ходу нет, и в моей шахте, под западным штреком, лежало серебро, а под серебром – эфирит, гнездо, богатое, тем самым, ради которого Черро когда-то шёл на меня войной.
– Что с вами, барон? – спросила Крейн. – Вы побледнели.
– Дорога, – сказал я. – Четыре дня и ночь без сна. Ничего. Дайте эфирит, магистр. Об остальном я подумаю после войны.