Крис расставил людей так, как умел только он. Двоих посадил в орешнике по обе стороны от прогалины, где Функ должен был набирать воду, ближе чем в десять шагов, чтобы прыгнуть, а не бежать. Сам сел в кустах за спиной у места, где остановится связной, если придёт со стороны тропы. Раст на дальнем гребне с капсюльным, не для того, чтобы стрелять первым, а чтобы остановить беглеца, если тот вырвется к северной дороге. Всё было рассчитано на то, чтобы взять тихо и быстро, без выстрела, потому что выстрел слышен далеко и беспокоит тех, кого мы пока не видим.
Функ ушёл к ручью с коромыслом, сутулясь под пустыми вёдрами. Олаф двинулся за ним, отстав на двадцать шагов, и растворился в орешнике. Двор затих. Кто не был занят, тех Лор увёл к навесу, чтобы у северного забора не маячили лишние и не спугнули.
Прошло много времени. Солнце село за гребень, двор посерел.
Потом от орешника пришёл звук. Не выстрел. Глухой, короткий, какой бывает, когда человек падает на человека. Треск кустов. Чей-то сдавленный голос, оборванный.
Я пошёл туда быстрым шагом, не бегом. Бежать – мешать.
У ручья, в сумерках, на земле лежал человек. Лицом вниз, руки за спиной, Крисов человек коленом на пояснице, второй вязал запястья. Клиновидная борода в грязи. Шрам у левого уха. Он. Из-под него выдернули короткий нож и кожаный мешочек.
Функ стоял в стороне, у воды, с пустым коромыслом, бледный, дышал часто. Олаф рядом, рука на плече Функа, не дружески. Удерживая.
– Чисто, – сказал Крис. – Заговорил с Функом, потянулся к мешочку, и мы взяли. Не успел крикнуть. Нож достал, но поздно.
Раст спустился с гребня, капсюльный на плече, оба колпачка целы.
– Не понадобился, – сказал он. Без сожаления.
Я присел у головы взятого. Перевернули его на бок. Он смотрел на меня и молчал. Не испуганно. Зло и расчётливо, как смотрит человек, который проиграл ход, но ещё считает партию.
– Городской выговор, – сказал я. – Сапог хороший. Лазил на мою шахту. Стоял у рогожи. Ты не вор. Воры не лазят за породой, которую не могут унести в кармане.
Он не ответил.
– Кому ты носишь информацию?
Молчание.
– Долго будешь молчать, – сказал я. – Это твоё право. Но молчишь ты не зря, а потому, что считаешь: пока молчишь, тебя не убьют. Считаешь верно. Я держу тебя не ради того, что ты скажешь. Ради того, что у тебя в мешочке.
Он перевёл взгляд на мешочек в руке Криса. Первый раз дёрнулся. Едва. Но я заметил, и он понял, что я заметил, и снова застыл.
Значит, в мешочке было то, чего он не хотел отдавать больше собственного голоса.
Я не стал бить. Бить было дело не для этого вечера и не моими руками. Человек, который держит молчание ради расчёта, под побоями скажет то, что велит боль, а не правда. Мне правда была нужна из мешочка, а не из его языка.