Запечатал. Отложил. Гонцу на коронный пост отдам утром.
Потом открыл черновик стандарта. Три замечания Хеллера я дописал ещё при Вейне: норма на вес ствола, правила хранения пороха при транспортировке, контрольный отстрел при приёмке партии. Лор добавил ещё два пункта из практики последних недель: минимальное расстояние между стрелками в линии и порядок передачи ствола от одного стрелка другому.
Шесть страниц превратились в восемь. Документ рос, и вместе с ним росло ощущение, что я пишу не инструкцию, а конституцию новой армии. Не хватало только подписи Вейна и печати Велля.
Но Вейн ехал в Аркенбург с двумя стволами и ящиком капсюлей. Если демонстрация перед Теодором пройдёт так, как я рассчитывал, стандарт получит коронную печать в течение месяца. Если нет...
Я отложил перо. За стеной стучал Бурт. Шестой стальной слиток, тот, что остывал на подложке в день отъезда Вейна, прошёл проверку на трещины, и Бурт начал ковку. Ритм ударов был ровный, размеренный. Бурт уже не торопился. Он знал, где сталь терпит нажим, а где ломается.
Зир работал у тигельной печи. Я слышал ровный гул горячего дутья, знакомый с тех пор, как мы впервые подняли температуру до полутора тысяч градусов. Без Зира этот гул не звучал бы. Без его дара тигельная сталь оставалась бы чугуном.
Я вернулся к столу. Стандарт подождёт до утра. Письмо Ренарду уйдёт на рассвете. Завтра нужно спуститься в шахту с Эвертом и проверить состояние западного штрека. Серебряная жила никуда не делась, но если я буду откладывать осмотр, рабочие доберутся до неё раньше, чем я решу, что с ней делать.
***
Утром Олаф остановил меня у ворот.
– Барон. Функ.
Я остановился. Функ сидел в хозяйственном подвале третью неделю. Не в яме, не в цепях. В сухой каменной комнате с соломенной подстилкой, кружкой воды и мисками каши дважды в день. Олаф проверял его каждое утро.
– Что с ним?
– Молчит. Ест. Не просится. Не жалуется. Но вчера сказал Олсу... нет, постовому, не Олсу, Олс в Серой Броде. Сказал постовому, что хочет говорить с бароном.
– О чём?
– Не сказал. Просто: «Скажи барону, что хочу говорить».
Я посмотрел на Олафа.
– Ты ему веришь?
– Нет. Но он три недели сидит тихо и жрёт кашу. Если бы хотел соврать, давно бы начал.
Это было по-олафовски. Грубая логика, но рабочая.
– Ладно. После шахты.
Я спустился в шахту с Эвертом. Третий ярус, западный штрек. Эверт шёл впереди с фонарём, я за ним. Воздух был холодный, с привкусом мокрого камня. Зир проветрил штрек утром, но сырость всё равно висела в горле.
Серебряная жила шла по правой стенке. Тонкая, в палец, с характерным тусклым блеском. Эверт провёл по ней рукой.