Сон пришёл медленнее обычного. Последнее, что я слышал перед темнотой, был стук молота из кузни. Не быстрый, не суетливый. Ровный. Бурт ковал второй стальной ствол.
Утро встретило сухим холодом.
В мастерской на верстаке лежал чертёж капсюля.
Я доделал его ночью, перед сном. Колпачок медный, диаметр в треть линии, высота в треть ногтя. Внутренний объём для фульмината – около крупной булавочной головки. Лакированная бумажка сверху. Затравочный стержень в теле замка с продольным каналом. Курок плоский, без острия: бить должен мягко, но точно.
Бурта я звать пока не стал. Сначала фульминат. Без него весь замок – деревянная игрушка.
В кладовой за пороховой мастерской лежало то, что я готовил последние недели украдкой между всем остальным. Глиняная реторта. Стеклянная колба, выдутая Хорстом по моему чертежу – кривоватая, с пузырём в боку, но герметичная. Купорос в плотно закупоренном бочонке, привезённый Мартом ещё по зимней ярмарке. Серная кислота, перегнанная из купороса в две стадии, в маленькой бутылке. Селитра – теперь своя, очищенная, из шахты.
Ртуть стояла отдельно, в железной коробочке, обёрнутая промасленной бумагой. Двенадцать граммов. Всё, что у меня было. Купил через Марта у двух поставщиков из Аркенбурга на прошлой ярмарке, по высокой цене: для алхимиков и золотильщиков.
Двенадцать граммов ртути. По земным выкладкам – около тысячи капсюлей среднего калибра. По здешним – посмотрим. Эфирный фон может изменить итог в любую сторону.
Я работал час. Сначала перегнал крепкую азотную кислоту: селитра с серной кислотой в реторте, медленный нагрев, конденсация в холодной колбе. Кислота получилась бледно-жёлтой, с резким запахом, который чувствовался даже сквозь закрытые створки. Дар проверял состав на каждом этапе: концентрация, чистота, отсутствие пузырьков воздуха в горлышке колбы.
Потом – растворение ртути в кислоте. Капля за каплей. Реакция шла бурно: жёлто-бурые пары поднимались над стеклом, ртуть расходилась в раствор серебристыми нитями и исчезала. Я держал реакцию даром: убирал избыток тепла, сглаживал пик, не давал кислоте выкипеть.
Потом – раствор в спирт. Спирт у меня был чистый, перегнанный из плохого вина, полтора литра. Я лил медленно, тонкой струйкой, в стеклянный сосуд, обвязанный мокрой тряпкой для охлаждения. Реакция пошла со вторичным выделением паров. На дне начал оседать белый, потом сероватый, потом почти кремовый порошок. Лёгкий, как пыльца.
Ртутный фульминат. Самое опасное, что я делал в этом мире. Чувствительный к удару, к трению, к нагреву, к свету. На «Прометее» с ним работали в специальных боксах с дистанционным управлением. Здесь – в кладовой при свече, руками.