– Понял. Пишу.
Бурт принёс стальную полосу на закалку.
Третий слиток, перекованный за четыре часа. Ровная, длинная, без видимых трещин. Бурт учился быстро. Ритм ковки стал увереннее: четыре удара, горн, четыре удара, горн. Он ещё не чувствовал сталь так, как чувствовал бронзу, но перестал ломать.
– Закалка, – сказал я. – Смотри и запоминай.
Корыто с маслом стояло на площадке перед кузней. Льняное масло, тёмное, густое. Не вода. На Земле закалку клинков в воде считали дилетантской: слишком резкий перепад температуры, и трещины гарантированы. Масло охлаждало медленнее, давая стали время перестроить решётку без внутренних напряжений.
Бурт нагрел полосу до вишнёвого. Я подтвердил даром: структура аустенитная, зерно мелкое, равномерное. Момент для закалки.
– Опускай. Ровно, без рывков. Вся полоса целиком.
Бурт опустил полосу в масло. Шипение, столб густого дыма, запах горелого льна. Масло вокруг стали забурлило. Я следил даром: кристаллическая решётка перестраивалась. Аустенит переходил в мартенсит, жёсткую, напряжённую структуру. Металл твердел. Становился прочным, упругим, но хрупким.
– Достаём.
Полоса вышла из масла чёрная, в подтёках. Я взял её щипцами и положил на наковальню. Ударил молотком легко, пробно. Звон. Высокий, звонкий, стеклянный. Закалённая сталь.
– Теперь отпуск, – сказал я. – Без отпуска она хрупкая, как стекло. Разобьётся от первого серьёзного удара. Отпуск снимает внутренние напряжения, делает металл вязким.
– Как?
– Нагрев до невысокой температуры. Не до вишнёвого, до жёлтого. Соломенно-жёлтого. Потом медленное охлаждение на воздухе.
Бурт положил полосу в горн. Я контролировал даром. Температура поднималась: сто, двести, триста градусов. Мартенсит начинал отпускаться: внутренние напряжения уходили, решётка перестраивалась в более стабильную форму. При трёхстах градусах поверхность полосы окрасилась в соломенно-жёлтый цвет, как тонкая плёнка окисла.
– Достаём. Кладём на камень. Пусть остывает сама.
Бурт достал полосу. Положил на каменную плиту. Мы стояли и смотрели, как цвет менялся: жёлтый потемнел до коричневого, потом до синего, потом до серого. Металл остывал, и с каждым градусом становился всё ближе к тому, чем должен быть: прочным, упругим, вязким. Пружинящим, но не ломким.
Когда полоса остыла, я взял её в руки. Попробовал согнуть. Полоса спружинила и вернулась в исходное положение. Я согнул сильнее. Упругое сопротивление, потом медленная деформация, но без хруста, без трещин. Отпустил. Полоса осталась чуть согнутой, но цела.
Бурт взял полосу. Повертел в руках. Согнул. Разогнул. Стукнул молотком. Звон, но уже не стеклянный. Глубже, мягче.