Из горна я прихватил длинные кузнечные щипцы с раскалённым кончиком – поджечь фитиль удобнее, чем кремнем.
Семеро у донжона нас не сразу заметили. Они увлеклись: крестьяне орали из-за двери и тыкали вилами в щели. Я подошёл шагов на двадцать, поджёг фитиль и метнул первый кувшин в плотную группу.
В армии я не служил. Но двадцать лет на полигоне учат чувствовать, как летят предметы.
Кувшин описал дугу и разбился точно посреди группы. Огонь вспыхнул не сразу – льняное масло всё-таки не бензин. Но загорелся. Хорошо.
Крик. Один из нападавших превратился в живой факел и начал кататься по земле. Остальные шарахнулись. Второй кувшин я бросил под ноги тем, кто рванул в мою сторону – не поджёг, просто разлил масло. Двое поскользнулись, один явно вывихнул ногу.
Олаф не подкачал – швырнул свой под навес над воротами. Сухое дерево занялось мгновенно.
– К донжону!
Мы добежали. Крестьяне втащили нас внутрь, навалили засов. Снаружи орали, кто-то кричал «вода!», кто-то матерился отборно.
Олаф долго смотрел на меня и наконец проговорил, тяжело, как будто слово ему мешало:
– Не думал, господин, что вас так учили.
– Меня вообще не так учили, – сказал я. – Что у нас с водой и едой?
Следующие два часа мы держались. Нападавшие ещё дважды пробовали сломать дверь донжона – сначала бревном, потом просто навалившись. Оба раза мы лили со второго этажа кипяток через специальные узкие бойницы, не для стрельбы, а как раз для этого, объяснил Олаф. Третий приступ отбили камнями с крыши.
Потом нападавшие отступили. То ли решили подождать до утра, то ли сообразили, что быстрого результата не будет.
Я сидел у окна второго этажа и смотрел на пустой двор. Тела убрали, кровь на булыжнике осталась – большие чёрные пятна, в которых дёргались отблески догорающего частокола. Голова болела ровно и тупо, как у пьяного на третий день.
Виктор Андреевич Громов, главный инженер, больше не существует – это я понимал, и это, как ни странно, было первое, что встало в голове на место. Дальше уже хуже. Парень, в чьё тело меня засунуло, тоже, видимо, был при смерти, когда я въехал – иначе бы я не въехал. Куда делась его душа, я не знал. Ну и хорошо, что не знал.
Мир, между тем, был настоящий. Запах горелого дерева, ноющие колени, вкус крови во рту – слишком много мелких, ненужных деталей для бреда. Я не дома.
И в этом доме есть магия.
Главарь нападавших – тот самый, с которым крестьяне столкнулись у ворот в самом начале – метнул во двор «огненную стрелу». Так это называла память Арморна. Сгусток пламени с кулак, прожигающий деревянный щит насквозь. Не фокус. Боевая магия.