– Когда?
– Завтра утром. После того как закончу последние шесть вставок из партии Хорста.
– Я буду рядом, – сказал Бурт. Не спросил. Констатировал.
– Будь.
Утро четвёртого дня началось с завершения партии.
Шесть стволов. Я впаял эфирит во все шесть за три часа. Последний занял одиннадцать минут. Мана после шести стволов ощущалась, как ноющая мышца: работать можно, но каждое усилие чувствуешь.
Четырнадцать стволов Хорста были готовы. Все четырнадцать.
Бурт положил последний в ряд. Четырнадцать бронзовых тел с синеватыми полосками эфирита внутри. Мёртвые трубки, ставшие оружием. Теперь их нужно было оснастить: замки, ложе, шомполы, мушки. Рутинная работа, которую Бурт и Хорст могли делать без меня.
– Теперь эксперимент, – сказал я.
Бурт принёс перелитый ствол. Тяжелее обычного: Хорст залил чуть больше металла, стенки были толще. Для эксперимента это было даже лучше. Толстые стенки давали запас прочности на случай, если нарезка ослабит ствол.
Я положил ствол на верстак. Сел. Закрыл глаза.
Активировал дар.
Структура бронзы. Знакомая, привычная. Медь и олово в правильной пропорции. Внутренняя поверхность канала, гладкая, с мелкими неровностями литья, которые не влияли на выстрел из гладкого ствола.
Теперь нужно было сделать четыре канавки. Четыре спиральных углубления, начинающихся у казённой части и заканчивающихся у дульного среза. Глубина: двадцатая часть линии. Ширина: десятая часть линии. Шаг: полный оборот за тридцать дюймов.
Я начал с первой канавки.
Это было не похоже на впайку эфирита. При впайке я создавал новый слой, добавлял материал в структуру. Здесь я убирал материал. Перемещал атомы бронзы из канавки в соседние области стенки, уплотняя её. Канавка углублялась, а стенки вокруг неё становились чуть плотнее и прочнее.
Первые три дюйма дались легко. Прямой участок, без закручивания. Я привыкал к ощущению: не срезать, а сдвигать. Как будто провожу пальцем по мягкой глине, оставляя бороздку, только глина была бронзой, а палец был потоком маны.
Потом начался поворот.
Спираль. Канавка должна была плавно закручиваться, следуя расчётному шагу. Это требовало координации в трёх измерениях: глубина, ширина и угол поворота, меняющийся равномерно по всей длине ствола.
На Земле для этого использовали механический шаблон: протяжку с фиксированным углом, которая гарантировала постоянный шаг. У меня шаблоном была голова. Математика, засевшая в мозгу Виктора Громова тридцать лет назад на лекциях по нарезному оружию.
Я вёл канавку медленно. Очень медленно. Дюйм за дюймом. Поворот нарастал равномерно, и я контролировал угол так, как контролировал допуски на чертежах: мысленной линейкой, привычкой к точности.