– Барон.
– Грей. Вишнёвый, не выше.
– Знаю.
Знал. Три дня назад это «знаю» прозвучало бы как обещание. Сейчас – как факт. Бурт за три слитка прошёл путь, на который у мастеров в моей старой жизни уходили месяцы цеховой практики. Не потому что был чудо-учеником. Потому что у него не было альтернативы и потому что сталь не давала второго шанса в тот же день.
Слиток в горне налился тёмным красным.
Бурт вытащил его щипцами. Положил на наковальню. Поднял молот.
– Частые, лёгкие, – сказал я, скорее для себя, чем для него.
– Помню.
Удар. Второй. Третий. Четвёртый. Молот падал ровно, через равные промежутки. Не тяжёлый бронзовый ритм, а дробный, частый, почти как у хорошего часовщика, отбивающего секунды на колоколе. Между четвёртым и пятым ударом Бурт уже разворачивался, закидывал слиток обратно в горн.
Я следил даром. Зерно держалось. Микротрещин нет. Углерод распределялся равномерно – бронза этого никогда не делала, ей было всё равно, сталь требовала уважения.
Через час слиток вытянулся в брусок длиной в два локтя. Поверхность гладкая. Ни одной заметной трещины. Ни одного намёка на расслоение. Дар прошёлся по сечению – структура цельная, плотная, почти однородная. Лёгкая сегрегация по краям, но в пределах допуска.
– Закалка, – сказал я.
Бурт нагрел брусок. Я подтвердил температуру. Он опустил его в масло. Шипение, дым, запах горелого льна. Через тридцать секунд достал. Положил на наковальню. Я ударил пробным молотком. Звон чистый, высокий.
– Отпуск. Соломенно-жёлтый.
Я ждал у горна. Бурт работал молча. Кузня была наполнена ровными звуками: гудение мехов, шорох углей, потрескивание дров в боковой топке. Хорст в углу месил каолиновую глину для следующей партии шамота. Серт в литейке отливал бронзовый ствол – обычная работа, обычный темп, как будто никакого Роста на тракте не было.
И это было правильно. Производство нельзя останавливать из-за тени врага. Каждый день простоя – это десять стволов, которых не будет в арсенале через месяц. Рост стоял у Кривого оврага, а Серт лил бронзу. Это и было ответом.
Брусок остыл. Я взял его в руки. Тёплый ещё, тяжёлый. Я согнул через колено – упругое сопротивление, лёгкая деформация, без хруста. Ударил ребром по краю наковальни. Звонко. Без искры – закалённая сталь не давала такой искры, как чугун.
– Бурт. Это четвёртый.
Бурт стоял рядом и смотрел на брусок в моих руках. Не сказал ничего. Только кивнул.
Я положил брусок на стеллаж. Рядом с тремя предыдущими – двумя сломанными, одним перекованным после лечения трещины. Музей брака подрос, но рядом с ним появился музей удач: первая полоса и теперь брусок. Два предмета, каждый из которых на «Прометее» был бы мусором. Здесь – основанием новой эпохи.