Ночью я спустился к раненым.
Стрелок Дорна с обожжённым предплечьем сидел на скамье и пил что-то тёплое. Ожог покрывал руку от запястья до локтя, кожа побелела и вздулась. Далль наложил мокрую тряпку с травяной настойкой. Помогало мало, но больше нечем.
– Как? – спросил я.
– Жжёт, – сказал стрелок. – Но рука двигается. Могу стрелять.
– Не стреляйте. Отдыхайте.
Солдат Лора, которому каменный шип геоманта попал в бедро, лежал с перевязанной ногой. Рана была неглубокой: шип прошёл через настил под углом и задел мышцу, не кость. Он мог ходить, но хромал.
– Капитан сказал, через неделю буду в строю.
– Капитан прав. Не торопитесь.
Я вышел во двор. Ночь была тёплой. Звёзды над холмом стояли ровно, яркие, далёкие. Часовой на гребне качнулся и замер. Штатная смена через час.
Олаф подошёл бесшумно.
– Не спите.
– Не сплю.
– Дорн уезжает завтра. Просит аркебуз для замены трёх повреждённых.
– Три штуки из запаса. Бурт подберёт.
– Кельн хочет поговорить. Нервничает. Его люди видели бой впервые. Половина в ужасе, вторая половина в восторге.
– Пусть приходит утром.
– И Лор просит разрешения допросить аэроманта отдельно. Говорит, у него есть идея.
– Какая?
– Не сказал. Сказал, что хочет попробовать сам.
– Пусть попробует. Если аэромант заговорит с военным, это даже лучше, чем со мной.
Олаф помолчал.
– Арморн.
– Да.
– Вчера на склоне. Когда Раст убил пироманта. Второй выстрел в спину. Маг уходил.
Я ждал.
– Маг уходил, – повторил Олаф. – Не атаковал. Раненый, с одной рукой. Уходил.
– Я знаю.
– Вас это беспокоит?
Я посмотрел на Олафа. Бельмо на правом глазу, шрамы на скулах, лицо человека, который видел смерть так часто, что она стала частью пейзажа. И всё-таки он спрашивал.
– Беспокоит, – сказал я. – Раненый маг, который уходит, может вернуться. Может залечить руку, найти другого нанимателя и через три месяца стоять напротив нас снова. Раст сделал правильный тактический выбор.
– Но?
– Но я помню, как на «Прометее» мой начальник говорил: «Оружие не бывает моральным. Моральными бывают люди, которые его используют.» Мы убили пироманта в спину на четырёхстах шагах. Он не знал, что его атакуют. Не мог защититься. Это не дуэль. Это уничтожение.
– Он сжёг наши шкуры, – сказал Олаф.
– Сжёг. И если бы мы его не убили, сжёг бы людей. Каждый наш выстрел спас жизнь кому-то из наших. Я это знаю. Но я хочу, чтобы мы помнили, что делаем.
Олаф вздохнул.
– Вы странный человек, Арморн. На поле вы убиваете, не моргнув. После поля вы думаете о тех, кого убили.
– Потому что если я перестану думать, я превращусь в инструмент. А инструменты не принимают решений. Их используют.