– Бурт, – сказал я, не открывая глаз. – Давай седьмой.
Бурт молча положил ствол на верстак. Я слышал, как он двигается: тяжёлые шаги, лязг бронзы о дерево, короткий выдох. Потом его голос:
– Шесть за утро. Раньше было два.
– Раньше было два с полным истощением. Сейчас будет семь с нормальным. Или восемь, если повезёт.
– Что изменилось?
Хороший вопрос. Я открыл глаза, посмотрел на свои руки. Те же руки семнадцатилетнего барона с мозолями, которых не бывает у семнадцатилетних баронов.
– Дар растёт от нагрузки. Как мышца. Я говорил об этом ещё в первый месяц, помнишь? Тогда это была гипотеза. Теперь это факт. Пять недель в столице без практики его не ослабили, но до отъезда я работал каждый день в течение месяца. Результат проявился с задержкой.
– Как тренировка.
– Именно как тренировка. Ты ведь не становишься сильнее в тот день, когда таскаешь молот. Ты становишься сильнее через неделю, когда мышцы восстанавливаются.
Бурт обдумал это.
– То есть если вы будете работать каждый день, через месяц сможете делать десять?
– Возможно. Или упрусь в потолок. У любой мышцы есть предел. У дара, скорее всего, тоже.
– Но пока потолка нет.
– Пока нет.
Я взял седьмой ствол. Приложил первую полоску эфирита к казённой части. Закрыл глаза. Активировал дар.
Структура бронзы раскрылась привычной картиной: медь и олово, сплетённые в кристаллическую решётку. Хорст держал пропорцию. Девяносто два на восемь, плюс-минус полпроцента. Для литейщика, который полгода назад лепил горшки, это был выдающийся результат.
Я начал формировать переходный слой. Атом за атомом, слой за слоем. Бронза, переходная зона, эфирит. Три материала, сросшиеся в один. Мана уходила ровно, без рывков.
Тринадцать минут. На минуту быстрее шестого.
– Готов.
Бурт забрал ствол, положил в ряд. Семь стволов лежали на козлах вдоль стены. Синеватые полоски на внутренней поверхности были почти невидимы при дневном свете, но я знал, что каждая из них работает: перерабатывает эфирный фон, готовая стабилизировать горение пороха.
– Восьмой? – спросил Бурт.
Я прислушался к себе. Мана. Тяжесть в затылке есть, но не критичная. Скорее как после четырёх часов чертёжной работы: устал, но способен продолжать.
– Восьмой.
Восьмой ствол я закончил и почувствовал, что девятый будет ошибкой.
Не потому что мана кончилась. Она ещё была, но качество контроля начинало падать. На «Прометее» Виктор Громов знал это ощущение: момент, когда инженер ещё способен работать, но точность решений снижается. В оружейном деле это означало допуски, которые начинают плыть. Здесь это означало переходный слой, который мог оказаться неравномерным. А неравномерный слой означал вставку, которая отслоится на двадцатом выстреле.