Я раскрываю рот для крика, но вместо моего привычного голоса из самой глубины вырывается пронзительный рёв: драконий, громогласный, такой мощный, что от него содрогается пространство.
Земля подо мной идёт трещинами и начинает расползаться, словно сам сон больше не способен выдержать того, что просыпается во мне.
А в следующее мгновение я открываю глаза.
Глава 102 ЛИАДА
Войны не случилось.
Именно так напишут историки в своих хрониках.
Королева заключила перемирие с дикарями.
Именно так произнесут советники.
Матерь Карающая смилостивилась над своими детьми, остановила напрасное кровопролитие и заставила Зиму пересмотреть тысячелетнюю вражду.
Именно так будут перешёптываться жрицы.
А вскоре эти слова дойдут и до простого народа.
И каждый поверит в ту правду, которая покажется ему удобнее всего: кто-то — в величайшую мудрость королевы, другие — в «помилование» богов, третьи — в то, что даже дикари способны преклонить головы перед древними законами, четвёртые — в то, что королева и её свита продались врагам.
И никто из них не захочет узнать, как всё обстояло на самом деле.
Потому что правда редко бывает нужна тем, кто уже выбрал, кого возносить, кого ненавидеть, кому молиться и кого благодарить за собственное спасение.
А ещё она не ложится красивой строкой в хроники. Не звучит торжественно в устах советников. Не становится надеждой завтрашнего дня.
Настоящая правда пахнет страхом и непролитой кровью. Гарью и унижением. Бессилием и бесконечной усталостью. Вывернутыми наружу секретами, как внутренности вспоротого зверя. И — неожиданно и почти неуместно — свободой.
В тот вечер, когда я, наконец, по-настоящему пробудилась, я обнаружила себя в чужой палатке, пропахшей дымом, кожей, морозом и травами с таким горьким запахом, что от одного вдоха першило в горле.
Я думала, что за день пережила и так достаточно потрясений. Но жизнь, как оказалось, ещё не закончила играть со мной в свою беспощадную игру.
Она, в отличие от меня, хотела расставить всё по своим местам. И нисколько не сжалилась над моими и так растерзанными чувствами.
В тот вечер в истину были посвящены только я, Скайлор, Аркадий и Кассий.
И до того, как её исказят, правда была именно такой.
Откровенной.
Ошеломляющей.
И более глубокой, чем я могла себе представить.
«Я очутилась в этом теле, когда прежнюю королеву похитили дикари», — произнесла тогда Аэлин, бережно держа мои ладони в своих.
Я долго не хотела пропускать её откровение через себя.
Держала оборону против него.
Но королева продолжала говорить. И каждое новое слово, слетавшее с её уст, складывалось сначала в невозможные фразы, затем — в пугающие предложения, а после — в историю, слишком убедительную, чтобы отмахнуться от неё как от несусветного бреда.