Владыка разъярённо вскакивает со своего трона. Вокруг него расстилаются чёрные клубы тумана, выказывая неконтролируемую ярость, что с каждым моим пройденным испытанием всё сильнее отравляет его. Он не просто недоволен моим успехом, он хочет меня разорвать.
«Тебе осталось лишь одно…» — звучит в голове голос незнакомца: спокойный, умиротворяющий.
Он отступает на шаг. Его образ начинает мерцать, становясь прозрачным. И неожиданно обретать… ящеричные черты. До тех пор, пока он не превращается в огромного, благородного и вместе с тем грозного, но справедливого дракона. Того самого, чьё присутствие я ощущала всё это время. Того самого, что следовал за мной по этим развалинам и страховал в моменты опасности. Того самого, чья тень мне померещилась над головой, под высоким сводом потолка.
«Одно…» — прошелестел шёпот моего ангела… дракона-хранителя, уже обрётшего свою истинную форму. И он исчез. Растворился в затхлом воздухе, оставив после себя лёгкое серебристое сияние и ворох вопросов, среди которых выделился один, наиболее важный: «Неужели книги врут, говоря о том, что местные жители утратили способность превращаться в настоящих драконов?».
* * *
[1] Лаиссия — богиня бешенства, безумия и неконтролируемого страха. Покровительница вдов и женщин, умерщвлённых мужчинами. Она жестоко мстит за тех, кто попал в её обитель: заставляет женоубийц смеяться и танцевать до упаду.
[2] Гиматий — верхняя одежда древних греков, представляющая собой большой прямоугольный кусок ткани, который носили как поверх хитона (подобие рубашки без рукавов), так и на обнажённом теле.
Глава 27 ЛИАДА
Повелитель мертвецов вдруг оказывается прямо передо мной. Тошнотворный запах меди и сырой земли ударяет в ноздри. Он замахивается своей иссохшей костлявой культёй. И на мгновение мне кажется, что король сейчас отвесит мне крепкую, унизительную пощёчину.
Воздух между нами тяжелеет, придавливая плечи, и лишается звуков, так, будто сам замок затаил дыхание в ожидании удара. Даже холодное пламя свечей перестаёт подрагивать, застыв вместе со мной в молчаливом напряжении.
Но тут… по притихшему залу, метко пронзая гнетущую тишину, проносится чей-то насмешливый хрипловатый голос. И это останавливает Владыку: его рука замирает на полудвижении, а после с хрустом перемалываемых костей сжимается в бессильный кулак и опускается вдоль туловища.
— Пове-е-е-е-рить только!.. — этот таинственный смельчак, ну или бесстрашный самоубийца, как-то слишком долго протягивает первое слово, вкладывая в него странный певучий акцент. Будто… подаёт мне какой-то сигнал, зашифрованный в интонации. — А серебряная-то не из робкого десятка!