Кажется, на мгновение я теряю сознание. Перестаю быть личностью. Становлюсь куском мяса, пропитанным страхом, болью, отчаянием и этой прокля́той, неумолимой музыкой.
«Стой!.. Остановись!..» — вопит растерзанный рассудок. Но его крик тут же заглушает новый приступ истошного смеха, который вырывается из моего пересохшего горла.
Слёзы стекают солёными ручьями. Смешиваются с выступившим потом и кровью.
Оголодавшие призраки ликуют. Вместе с нежитью упиваются моими страданиями. Тем, что я постепенно схожу с ума. Самозабвенно танцую на собственных похоронах.
И тогда, когда ощущаю, как связь с реальностью, с моей жизнью, начинает постепенно утекать, я чувствую новое прикосновение на своих щеках. Оно отличается от всех предыдущих: в нём нет потустороннего холода и липкой злобы. В нём животворящая прохлада горной реки, той, что так необходима для моей измученной, разгорячённой плоти. А ещё эти большие ладони источают бережность: осторожную, почтительную. Такую, словно этот некто — мой ангел-хранитель, долг которого — оберегать, поддерживать и всячески защищать свою подопечную.
Становится сразу понятно — этот неизвестный пришёл не для того, чтобы добить меня, а чтобы вырвать из лап озлобленных и изуродованных смертью душ.
Его большие пальцы смахивают мои слёзы. Нежные, почти невесомые, точно мягкие перья, они скользят по моей коже, стирая остатки крови. Я чувствую, как моё сердцебиение, выстукивающее похоронный марш, замедляется, подчиняясь его тихой, но властной силе.
Мой разлетевшийся на сотни осколков разум медленно соединяется в одно большое бесшовное полотно. Исчезает вся боль, так, словно её и не было. А мои раны затягиваются сами собой.
Я медленно распахиваю веки.
Передо мной стоит он. Небожитель, сошедший с библейских фресок. Именно такое впечатление создаёт этот незнакомец. А его короткие белые волосы, напоминающие первый снег на вершинах вечных гор, и серебряные глаза, живые и глубокие, словно озёра, в которых купается лунный свет, — дополняют его божественный образ. Не хватает только белых крыльев за спиной.
Незнакомец облачён в струящуюся простыню, которая будто соткана из чистейшего света, равно как и он сам. Ткань охватывает его поднятое тело с чёткими очертаниями мышц на манер гиматия[2] .
Он не смотрит ни на кого, кроме меня. В его глазах отражается сострадание, но без тени жалости. И в этот момент я понимаю: я единственная, кто видит моего ангела-хранителя.
Для короля и его замолкших приспешников я просто внезапно замерла вместе с последним проигравшим аккордом. Моё тело чудесным образом приняло свежий, нетронутый вид. Такой, будто кто-то невидимой кистью стёр с него следы моих пыток: кровь, глубокие следы от укусов, длинные порезы от когтей и синяки. А проклятые башмаки вдруг покрываются трещинами и рассыпаются в ледяную труху, а после и вовсе тают, не оставив ни намёка на своё существование.