— Ей самой придётся это сделать, — с нажимом произносит Она. — За метку Гончей она заплатила своими воспоминаниями из прошлой жизни, — озвучивает то, о чём и так знал: все, кто заступает на «службу» к Многоликой, отдают ей свои воспоминания. Они подпитывают её эмоциями, которые в них хранятся, и помогают ей окончательно не закостенеть. — Но за новую жизнь… Наследнице придётся заплатить другим… Она должна стать моей преемницей. Не препятствуй этому.
Холодный и непоколебимый голос Костлявой тает вместе с её бледно-мрачным образом и моими надеждами на совместное будущее с предначертанной.
Воздух в храме снова приходит в движение, но теперь в нём натянутой струной звенит напряжение.
Пламя свечей вспыхивает нервно, почти исступлённо, отбрасывая на стены пляшущие истеричные тени: это отклик на мой гнев, на ту часть меня, что давно жаждет вырваться наружу.
Мне остаётся лишь стиснуть челюсть, пряча за маской сдержанности полыхающую ярость. И наблюдать, как построенный мной хрупкий мост к наречённой в одночасье рушится.
Я медленно разжимаю кулаки, чувствуя, как под кожей грозно пульсирует сила. Та, что способна поглотить целые миры. Та, которую я тщательно сдерживал всё это мучительно долгое время.
Ради баланса.
Ради порядка.
Радинеё .
Но если моя наречённая станет преемницей Танцующей Погибели, то какой смысл в этом во всём? В сдерживании? В ожидании? Ведь она не просто займёт место Костлявой — она станет ею: её душа постепенно истончится, разрушится, превратив её в нечто отстранённое, меланхоличное, холодное… безжизненное. В то, чем когда-то давным-давно стала сама Многоликая.
И я… не могу этому позволить случиться.
* * *
[1] Ткачихи — те, что прядут чужие судьбы. Райа — прошлое, Майа — настоящее, Гайа — будущее.
[2] Источник — имеется в виду Источник всемирной магии.
Глава 32 ЛИАДА
Сознание возвращается ко мне медленными пульсирующими рывками. Так, словно я угодила в вязкое, но приятно согревающее нечто, которое сначала бережно удерживает меня в восстанавливающей сонной неге, а потом всячески пытается вытолкнут, как чужеродный организм, туда, где всё моё тело пронзает тупая всеобъемлющая боль.
Левитируя на границе между сном и явью я ощущаю, как меня стремительно и при этом очень аккуратно подхватывают чьи-то сильные руки. На мгновение на меня накатывает такое родное чувство, преисполненное надёжностью, защищённостью и теплотой, что мне чудится, будто я пылающей щекой прижимаюсь к крепкой груди Армона. И стоит мне только открыть залитые слезами глаза, как я непременно увижу его хмурое лицо, привыкшее прятать тревогу за мрачной суровостью.