Странно. Он должен радоваться своей «победе». Должен ещё больше раззадоривать советников, чтобы те продолжали глумиться надо мной. Должен смаковать мою растерянность, как дорогое вино.
Но вместо этого он сдержан, невозмутим и не слишком-то заинтересован в происходящем.
И это настораживает куда больше, чем открытое издевательство.
— Тогда приступим к вынесу вердикта, — регент протягивает руку к фиксам — гладким камням для голосования, где белый означает «за», а черный — «против». И в этот момент у меня перед глазами словно всё замирает.
Я не могу ни вздохнуть, ни что-либо возразить. Только смотреть на то, как пальцы Тиндросса ложатся поверх чёрного фикса и неотвратимо толкают его к краю стола, обозначая принятое решение.
Паника, страх и сомнения пробуждаются во мне, словно трёхглавый Цербер, готовый разорвать меня изнутри.
Что случилось? Почему никого нет?
Они же заверили меня, что мне не о чем волноваться.
Неужели это конец?
— Я… — начинает регент, но…
Но его тут же прерывает звук многочисленных шагов и глухой стук трости.
Лишь спустя несколько мгновений, когда волоски на теле встают дыбом, кожа покрывается мурашками, а кровь разгоняется в жилах, я осознаю, что в зал Совета вошли новые фигуры.
Глава 68 ЛИАДА
Они не врываются, не бегут, они — плывут: медленно, бесшумно, будто ожившие тени. Впереди — сгорбленный старик в белоснежных одеждах и длинным деревянным посохом в иссохшей руке. За его спиной — семеро прислужников в глубоких капюшонах и таких же балахонах, подпоясанных верёвками.
С их появлением атмосфера в зале мгновенно меняется: становится тяжелее, плотнее, точно в преддверии страшного урагана. Неистово давит на затылок и плечи, что хочется припасть к полу.
Советники замирают, вжавшись в стулья так, словно их придавила невидимая сила. Никто не смеет шевельнуться, как и вздохнуть. Даже их сердца, кажется, перестали биться.
Но хуже всех становится Акселю, Вальдрису, Эрному, Альтросу и Дракмару. Именно они старательнее остальных пытались втоптать меня в грязь всеми правдами и неправдами. Теперь же на них лица нет. Эта пятёрка заговорщиков смотрит на старца с таким неконтролируемым ужасом, будто перед ними предстала сама Танцующая Погибель, чтобы собственноручно вырвать из них гнилые душонки.
Я солгу, если скажу, что их жалкий панический вид не приносит мне удовольствия.
Их подрагивающие губы, их трясущиеся руки, их глаза, мечущиеся в поисках иллюзорного спасения поднимает во мне что-то тёмное, с привкусом злого, пьяняще-сладкого удовлетворения.
Мне нравится смотреть на то, как старец влияет на них своей пугающей мощью. Той, что прячется под обманчиво-невзрачной внешностью: в потрёпанной монашеской одежде, блёклых рунах на дряхлом теле и белёсых, лишённых всякого тепла глазах. Потому что в его воздействии кроется что-то личное, словно его сила обрушивается не на весь зал, а именно на тех, кто осмелился выступить против меня.