Я хочу выплыть, потому что тону. Потому что впервые в жизни не понимаю, что мне делать с этими чувствами. Ведь они — пустышка. Болезнь, которая со временем пройдёт.
Так было у моих родителей.
Но, Покинутые[1] … как же она ломает!
* * *
[1] Покинутые — души, которые бродят между миром живых и миром мёртвых. Те, кого Многоликая не приняла в свою Колыбель.
Глава 61 АРКАДИЙ
Скрип несмазанных петель режет слух, оповещая о вторжении незваного гостя. Дверь распахивается с громким стуком, от которого едва ли не сыплется штукатурка с потолка. И в комнату врывается мой «дорогой» дядя, как всегда не утруждая себя ни хорошими манерами, ни даже простой вежливостью.
Я тоже не утруждаю себя гостеприимством. Продолжаю сидеть в кресле, как ни в чём не бывало, и наблюдать за танцующим пламенем в камине. Для родного дяди мне не жалко и собственного яда.
— Хорошо устроился? — с притворной заботой интересуется Эрном.
Он степенно подходит ко второму креслу и садится, закинув ногу на ногу. Весь его вид источает мнимое превосходство и показное терпение, словно ему пришлось снизойти до разговора со мной.
Со мной! С тем, кто настойчиво дышит ему в затылок.
Если, конечно, исключить тот факт, что он главный казначей королевства и держит в руках шестьдесят пять процентов всей казны.
Но это дело временное и поправимое: когда вскроется, что бо́льшую часть этих процентов он складывает себе в карман, прикрываясь казёнными отчётами и подставными именами, — тогда свысока он уже будет смотреть только на скальный обрыв, что откроется ему из окна каземата.
Не то чтобы я сам отличаюсь праведной честностью: моё состояние сколотилось не только на продаже угля, торговых сборах и законных сделок. Но между нами есть принципиальная разница: я не обкрадываю тех, кто мне доверил свои сбережения, и не подставляю тех, с кем веду дела. А в довесок — не продвигаю работорговлю, которая по большому счёту строится на продаже плодовитых женщин в знатные дома, где драконица не может выносить и родить самостоятельно.
И это лишь малая часть, на чём строится его несметное богатство.
Да, меня можно назвать беспринципным и двуличным. Но никогда — алчным и гнусным, опустившимся до такой грязи, от которой не то что до конца жизни не отмыться — из неё больше не выкарабкаться.
Никогда.
— Вполне, — наконец отвечаю я. И принимаю расслабленную позу.
Если дядя думает, что имеет на меня хоть какое-то влияние, то он глубоко — беспросветно глубоко — заблуждается. Стоит ему только встать у меня на пути — и это станет его последней роковой ошибкой. Я уничтожу его вместе со всем, что он так тщательно выстраивал десятилетиями. И никакие родственные узы меня не остановят. Даже если после этого меня возненавидит половина клана.