В голове вдруг всплывают слова королевы: «Ты должна была покинуть меня ещё в детстве, когда жрецы запечатали твою истинную сущность».
А следом — пояснение Моркариса, которому я тогда не придала значения: «Смески — истинные драконы этого мира. Они рождены из магических плетений Источника. А „чистокровные“ — те, кто отвергли естественный порядок вселенной и из страха перед собственным исчезновением запечатали их суть „принесённой“ магией».
Запечатал.
Их суть.
Мою суть.
Я невольно дотрагиваюсь до затылка, вспоминая, как Аэлин ещё тогда, при нашей первой встречи подала мне знак.
Перед глазами вспыхивает жуткий образ: жрицы, склонившиеся над надрывно плачущим младенцем; мать, с криками пытающаяся вырваться из стального хвата стражей; чужие руки, удерживающие крошечное тело; кроваво-серебристый символ, медленно проступающий ожогом на нежной коже… затылка.
Именно там, где сейчас застыли мои пальцы.
А в следующую секунду меня пронзает такая острая, выворачивающая боль, будто этот символ выжигают на мне заново.
Будто сама печать наказывает меня за то, что я вспомнила о её существовании.
Я выгибаюсь и валюсь на спину.
Воплю, не в силах стерпеть эту невыносимую агонию.
Я чувствую, как магическое плетение печати вгрызается в кости, пытаясь удержать во мне то, что проснулось.
«Вот так, — слышу голос внутри себя, — позволь истинной силе наполнить тебя».
И я, наконец, позволяю.
Сквозь боль.
Сквозь страх.
Сквозь сопротивление.
Позволяю этому ледяному потоку разлиться по венам, заполнить каждую клеточку моего тела, пробраться под рёбра — туда, где всё это время висел огромный замок с тяжёлыми цепями. Замок, за которым, как я всегда думала, прячется нечто страшное, непонятное, неправильное. Хотя на самом деле там всегда находилась я. Настоящая. Крылатая. Запертая.
Всегда я.
И в той пещере, когда я едва не сорвалась с ледяного склона и не напоролась на древние драконьи кости, — это у меня тогда распахнулись крылья. Это я опустилась на землю, а не была спасена кем-то извне.
Но потрясение оказалось настолько сильным, что сознание тут же спрятало правду за образом чужого пугающего дракона.
И в той Обители, когда кружилась в своём смертельном танце, истекая кровью, — это я сама себя исцелила. Не было никакого ангела-хранителя.
Была я.
Почему-то моему сознанию оказалось проще придать собственной силе чужой, мужской облик, чем поверить в то, что всё это время я сама спасала себя, исцеляла и сражалась за свою жизнь.
Я чувствую, как печать плавится, заставляя меня ещё сильнее корчиться в муках. Как моё тело наполняется чем-то древним, могущественным, неудержимым. Как моя кожа покрывается острой чешуёй. Как за спиной расправляются крылья, которых у меня никогда не было. И как глаза заливает яркий серебристый свет.