Он не встаёт при нашем появлении. Даже не меняет позы, оставаясь непреклонным. И вопреки всем моим ожиданиям, где я представляла его уродливым, жирным и лысеющим стариком, он выглядит совсем иначе. Точнее сказать, регент весьма хорош собой: у него белые волосы до плеч, светло-серые, почти прозрачные глаза, острый нос и тонкие губы, выглядывающие из-под густой бороды.
Он смотрит на меня таким острым взглядом, отчего возникает ощущение, будто меня пронзают тысячи ледяных копий.
Тиндросс явно не ожидал моего возвращения. Если не сказать, что он был уверен в моей смерти. А может, то покушение и вовсе его рук дело.
Мы останавливаемся перед возвышением трона. Конвой отступает в стороны, оставляя нас троих посреди этого выжидательно притихшего зала. Аркадий справа, Кассий слева — два надёжных плеча, две опоры, которые не дают мне с головой провалиться в переживания и выставить их напоказ.
Регент молчит.
Он рассматривает меня так долго, что я начинаю слышать, как кровь шумит в висках.
Секунды тянутся, точно вязкая смола. Я заставляю себя не отводить взор, смотреть прямо, с достоинством. Хотя каждая клетка моего тела вопит от страха и просит спрятаться, стать незаметной.
Сотни свечей в тяжёлых почерневших канделябрах потрескивают, выкручивая внутреннее напряжение до предела. Их огоньки мерцают и отражаются в отполированном полу, и от этого создаётся впечатление, будто мы стоим посреди тёмной застывшей воды.
Откуда-то из тени колонн доносится резкое покашливание, и я едва сдерживаюсь, чтобы не вздрогнуть от неожиданности.
И наконец, он размыкает губы:
— Блудный дракон решил вернуться в своё гнездо… — Его голос низкий, с хрипотцой. В нём нет ни тепла, ни явной вражды, только невозмутимость и выверенное спокойствие. — Три года… Три года тебя не было, Лиада. Ровно настолько ты оставила Королевство без Наследницы.
Я делаю ровный, глубокий вдох и тише, чем намеревалась, произношу:
— Приветствую вас, Ваше Высочество.
Я замечаю, как едва заметно дёргается уголок его губ. Тиндроссу не нравится это обращение. Он предпочёл бы услышать совсем иной титул — тот, что он сам себе присвоил за время моего отсутствия и частых приступов недомогания королевы.
— Вы, как никто другой, осведомлены, — продолжаю я, — что все эти годы я усердно готовилась к своей роли: училась самодисциплине, выдержке, терпению…
— И замаливать свои грехи на коленях перед Жрецом, — раздаётся насмешливый голос сбоку, и зал тотчас взрывается смехом: липким, скользким, в котором звучит неприкрытое торжество.
Я стискиваю зубы, не позволяя лицу выдать ни единой эмоции. И медленно поворачиваю голову к источнику голоса — к тому, кто позволил себе эту недвусмысленную реплику.