Его голос звучит ровно, почти равнодушно. Но я подмечаю то, что он тщательно пытается скрыть от других: едва уловимую тень насмешки на тонких губах и отсвет презрения в лёгком прищуре прозрачных глаз.
Он не задаёт вопрос — он расставляет капкан, намереваясь поймать в него глупую, наивную дичь.
Ему нужно, чтобы я перед всеми сказала «да». Самонадеянно заявила, что со мной, со смеском, с бастардом королевы, говорила сама Танцующая Погибель. Так-то оно так. Мне действительно однажды выпала огромная честь побеседовать с ней и стать одной из прислужниц. Но для придворных услышать мою правду — всё равно что подписать себе добровольное отречение от короны.
В зале повисает тишина: тяжёлая, вязкая. Я чувствую, как десятки острых взглядов впиваются в мою спину, плечи, лицо. Они ждут, когда я поскользнусь на собственных словах, как на нечаянно разлитом масле. Ждут, когда я прилюдно объявлю себя безумной и тем самым подтвержу гнусные слухи о себе.
Я медленно выпрямляюсь и приподнимаю подбородок.
— Говорить с Многоликой — удел жрецов, — отвечаю, смотря регенту прямо в глаза, отчего он слегка приподнимает седую бровь от удивления. — Я лишь сказала, что Она ответила на мои молитвы…
— И как же Она тебе, отродью, ответила? — не сдерживается от язвительности «братец».
— Принц Аксель, — неожиданно раздаётся голос Аркадия, — я бы попросил Вас не выражаться столь низкосортными словами в адрес наследной принцессы.
Он произносит каждое слово с такой опасной ленцой — неторопливо, словно перебирая чётки, — что у меня самой всё внутри опасливо сжимается на долю секунды. В его обманчиво-обволакивающем голосе нет ни крика, ни гнева. Только спокойная, почти скучающая угроза.
— Кто знает, — продолжает Золотой Принц, — как в будущем эти слова могут сыграть против Вас.
В зале становится ещё тише. Даже Тиндросс перестаёт постукивать пальцем по подлокотнику.
Я искоса бросаю взгляд на Аркадия. Он стоит расслабленно, с заложенными назад руками. Его аристократичное лицо — безмятежное, как у греческой статуи. Только в глубине небесных глаз проскальзывает что-то холодное, острое.
Такое выражение я встречала на нём лишь единожды: когда один из разбойников, напавший на нас со своей шайкой, принялся нагло лапать меня. Тогда наш «безобидный лекарь» провёл демонстрационное вскрытие: своим магическим хлыстом он… разрубил того бедолагу надвое.
«Почему у меня такое ощущение, что в мыслях он уже перерезал сухожилия моему братцу и с упоением наблюдает, как тот истекает кровью?».
Аксель мгновенно вспыхивает от ярости. Его пальцы сжимаются в кулак до побелевших костяшек. Он делает шаг вперёд и замирает, поймав на себе тяжёлый взгляд отца.