— К сожалению, это продлилось недолго… — с горечью проговорил я.
— Да… — рассеянно кивнула Аэлин. И мне показалось, что её выражение стало ещё безжизненней, как будто из неё вытянули остатки светлых чувств. — Тиндросс[4] и некоторые советники пожелали заключить союз с домом Лунного Пепла…
Я встрепенулся, услышав столь… интересную информацию из уст королевы.
— Неужели её пытались обручить? — с неверием спросил я.
— Ей исполнилось двадцать пять… — хлёстко ответила Светлоликая. Но я понимал, что её вспышка гнева направлена не на меня. Она была обращена к древним законам, к тем, кто осмелился попытаться «отобрать» у матери её единственную дочь. Дитя, в котором она души не чаяла. — Я была обязана…
В её мягком, но глубоком голосе послышались надрывные интонации. Будто королева сейчас возьмёт и расплачется, растеряв всю титулованную невозмутимость. Но её лицо — изящное, упрямое, благородное, — оно не выражало ровным счётом ничего, ни единой эмоции. Ибо они — непозволительная роскошь для таких особ, как она. Да и моё положение не столь высоко, чтобы распахиваться передо мной.
Я всего лишь друг Наследницы. Давний. Забытый. Тот, что не смог уберечь её от грязных языков, от несправедливых нападок, наговоров и злых козней. И всё из-за того, что я не был рядом…
— Но спустя год вскрылось, что Лиада якобы пыталась отравить… несостоявшихся мужей, — досадливо поморщилась Светлоликая. Не оттого, что была огорчена дочерью. А потому, что не верила в её причастность. И я не верил: добросердечная Снежинка, которая всегда была чиста в своих намерениях и вдруг решила отравить кого-то? Такого попросту не может быть! — Она их любила, Кассий…
Аэлин вдруг посмотрела на меня, словно оценивая, насколько это открытие могло ранить меня. Но оно не ранило. Скорее укололо: больно, под самые рёбра, как остро заточенный кинжальчик.
Я никогда даже и не надеялся, что войду в дом Лиады в качестве её законного мужа. Любовника — тем более. Это же просто немыслимо! Мы принадлежим разным Гнёздам. Да и я всего лишь королевский воин. Пусть и знатного происхождения, но между мной и ней всё равно огромная пропасть.
Максимум, кем я всегда хотел быть для принцессы, так это её защитником. Верным стражем, охраняющим её покой. Не более.
— Она за любимых могла жизнь отдать, — произнёс я, вспомнив самоотверженность Снежинки.
Она часто вставала между миной и мальчишками, которые были в три раза крупнее и намного выше неё самой. И не позволяла мне вступать с ними в драку после того, как они пускали гнусные шутки в её адрес. Она говорила мне: «Я не хочу, чтобы они причинили тебе вред. Когда тебе больно — больно и мне».