Я не могу разглядеть девушку, потому что она сидит ко мне спиной. Но по её трясущемуся телу понимаю, что она плачет и её травма далеко не надуманная.
«Все мужики — козлы, — ворчит моя внутренняя обида. — Никакого сожаления, только требовать и использовать горазды, гнусные изуверы!».
— Эй, — первым порывом мне хочется помочь обездвиженной девушке с распухшей лодыжкой. Но усталость от собственных переживаний берёт вверх, и моё намерение утихает. В конце концов, я сейчас должна позаботиться о себе, а не о каких-то незнакомых «людях». Тем более о тех, кто окатывает меня таким озлобленным взглядом грязно-серых глаз, что внутри всё настороженно замирает. — Ты в порядке? — останавливаюсь в десяти шагах от незнакомки, которая тут же смягчается в лице, отчего мне начинает казаться, что мне привиделась её лютая злоба.
— Я думала, что ты Эйка, — затравленно смотрит на длинную прорезь свода, откуда виднеется вытянутая голова не унимающегося мужика с проплешиной в козлиной бородке. — Пожалуйста, помоги мне, — жалобно просит женщина, чью просьбу я не сразу разбираю из-за «петушиного» крика.
— Ты ещё кто такая? — недовольно выкрикивает мужик и подаётся чуть вперёд, видимо, для того, чтобы лучше меня разглядеть. — А-ну, пшла отседова! — угрожающе трясёт крупным кулаком.
«Ты меня этим напугать пытаешься, болезный?» — скептично выгибаю бровь и делаю несколько шагов по направлению к незнакомке, на что мужик начинает подвизгивать пуще прежнего:
— Не подходи к ней! — в его голосе проскальзывает настойчивое предупреждение. Не такое, какое говорят из-за неприязни. А такое, в каком есть глубокий смысл. — Она душегубка!
— Не слушай его… — испуганно сжимается женщина, отчего она начинает казаться ещё меньше, чем есть. А она и так, на минуточку, выглядит как худощавый подросток. Хотя, судя по заострённым чертам её потемневшего лица и морщинам в уголках глаз, ей лет сорок пять, не меньше.
— Она погубила всех моих братьев! — продолжает брызгать ядом побагровевший от злости мужик.
— Это неправда! — всхлипывает незнакомка и подбирает ноги к себе, словно пытается спрятаться от нападок разъярённого мужика в шубе с засаленным воротом.
— Одного отравила, — проходится по моим нервам этот общипанный петух: с таким голосом и сигнальных колоколов не надо, он завопит, и всем сразу станет понятно, что на деревню напали. — Второго утопила в колодце, — наседает своими обвинениями, отчего и мне начинает казаться, что и я как-то косвенно виновата в смерти его братьев. Вот это дар убеждения, не иначе!
— Они пытались меня изнасиловать… — проговаривает безжизненным голосом и начинает раскачиваться вперёд-назад, успокаивая саму себя. — И я попросила у Неё о помощи… — смотрит отсутствующим взглядом куда-то вперёд, в сторону надломленной мачты.