Я толкнула его локтем, не отрывая взгляда от Аудуна. Тот в отместку ощутимо сжал моё бедро под столом, отчего я едва не вскрикнула, но я вовремя сжала губы и подавила осевший на языке звук.
Рыжий плут нагло ухмыльнулся, ничуть не ослабевая хватку. И как ни в чём не бывало вернулся к своему мясу, заставляя меня густо покраснеть.
— Всю свою жизнь я считал себя удачливым драконом, — сказал отец после короткой паузы. — У меня есть братья, что всегда стоят бок о бок со мной. Земли, которые я могу защищать. Воины, готовые идти за мной. Женщина, ради которой я был готов сжечь половину мира.
Он посмотрел на Аэлин, и та ответила ему лёгкой улыбкой. Той самой, которую за последние месяцы мне довелось увидеть всего несколько раз: она всё ещё восстанавливается после всего пережитого.
— Но лишь недавно я понял, что удачливость не делает дракона счастливым, — Аудун перевёл взгляд на меня. Прямой. Тяжёлый. Такой, как будто он снова проверят, смогу ли я выдержать его напор. — Удача — это выиграть сражение против врага, превышающего тебя числом. Выжить, когда лекари уже опустили руки и подготавливают для тебя погребальный костёр.
Хеллиос хмыкнул, беззвучно постукивая пальцем по ножке своего кубка.
Трюгве только сейчас оторвался от сочной бараньей ножки и посмотрел на своего побратима слегка опечалившимся взглядом.
— Но счастье… счастье — оно другое. Его не всегда замечаешь сразу. Иногда понимаешь, что оно у тебя было только тогда, когда его уже отняли.
Улыбка на устах матушки медленно тает. Она опускает взгляд на свои руки, и я её пальцы чуть заметно сжимают салфетку. Аэлин знает, о чём он говорит. Она тоже потеряла своё счастье. И нашла его снова, спустя годы печалей и тоски. Но шрамы… они остаются. Как и фантомная боль от них.
— Много лет я думал, что счастье — не для меня, — отец слегка разминает плечи, демонстрируя, как нелегко ему откровенничать перед всеми.
Он воин, и его язык — это меч, а чувства — боевая ярость. Показывать свою уязвимость для него так же трудно, как признать поражение в битве.
Но он делает это. Ради нас. Ради меня.
— Я смирился с этим, — Аудун произнёс это без горечи, с той спокойной твёрдостью, с какой говорят о неизбежном. — Но потом я вернул вас… Обеих. — Он посмотрел на Аэлин, а затем и на меня.
В его взгляде на мгновение промелькнуло что-то такое, похожее на неверие. Словно он до сих пор не привык к тому, что мы обе сидим рядом.
— И понял, что ошибался. Счастье всё-таки для меня.
Отец поднял свой кубок, а за ним подняли и все.
— Ты — моё счастье, Лиада, — сказал он с гордостью. — И пусть я не видел твоих первых шагов, не услышал твоих первых слов. Не учил держать меч и ездить верхом. Не похвалил тебя за первые успехи. И не защитил тогда, когда ты больше всего в этом нуждалась…