Он тактично отворачивается, делая вид, что его заинтересовали пролетающие мимо птицы. Но я улавливаю, как его дыхание становится частым и прерывистым. Вижу, как его пальцы чуть сильнее сжимают плащ. И слышу, как его сердце ускоряет свой темп.
И это почему-то смущает меня сильнее, чем если бы он смотрел открыто.
У нас с Кассием ещё не было близости.
Что там близости… У нас и поцелуя-то не случилось за всё это время.
Ни одного.
Не потому, что я этого не хотела или ему было неловко из-за привязанности к прежней Лиаде.
А потому, что у нас попросту не нашлось для этого времени.
Мы слишком были увлечены восстановлением города, моими тренировками и Тиндроссом.
Бывший регент здорово потрепал нас и наши и без того расшатанные нервы.
Сначала он скрывался, отправляя своих лучших убийц избавиться от нас с королевой.
Затем он начал собирать армию из солдат бывших советников и некоторых наместников, которые всё ещё верили в его «правое дело».
А после он попытался напасть на нас, считая, что мы просто осели в столице, оглушённые раскрывшимся заговором против королевы и её наследницы.
Тиндросс шёл к столице, уверенный, что застанет нас измученными, растерянными и слишком занятыми внутренними распрями, чтобы дать настоящий отпор.
Именно об этом ему доложили наши подкупленные шпионы.
Но воины моих отцов поджидали их в лесу и в снежных укрытиях.
Самопровозглашённого короля разгромили за полчаса.
Без единой потери со стороны дикарей.
Стальные копья, меткие стрелы и слаженные удары превратили его армию в груду тел, а самого Тиндросса — в пленника, который сейчас дожидается своего суда в темнице.
И наверное, именно это правильнее любой быстрой расправы. Он годами порочил королеву перед своими подданными. Травил её. Отлучил от дочери. И выставлял это заботой о репутации короны.
Бывший регент умело прикрывался поддержанием королевского порядка, как щитом. На деле же он прятал под ним всю свою подлую сущность, всю свою жестокость, ненависть к таким, как я.
Он не просто хотел власти — он хотел мучить тех, кто мешал ему её получить, точно в наказание, что они родились с правом, а он — нет. И делал это с такой изощрённой жестокостью, что даже его ближайшие союзники начинали сомневаться, на чьей они стороне.
И мне искренне жаль, что я не разглядела этого с первого раза. Что не распознала за его безупречной маской «опекуна» королевства хитрого стервятника, который медленно и со вкусом терзал своих жертв. Который держал Эммарион не на порядке и справедливости, как он показывал, а на страхе. На том липком, всепроникающем страхе, который заставляет замолкать даже самых смелых.