Потому что красота Лиады никогда не была только во внешности. Не только в ледяных глазах, гордом подбородке и этом почти оскорбительном умении держаться так, что всякий в её присутствии чувствовал себя на ступень ниже.
Её красота всегда была в ней самой.
В том, как она смотрит на мир.
В том, как она сражается, не отступая ни на шаг, даже под страхом смерти.
В том, как она злится, как ревнует, как переживает, как ошибается.
В том, как она падает и встаёт.
В том, как она жертвует собой, ничего не требуя взамен.
А должна.
Мне её самопожертвование категорически не нравится.
Как и не нравится то, что принцесса держит меня на расстоянии, при этом не скрывает, что опасается меня.
Впрочем, не беспричинно. Если не сказать, что я ещё легко отделался.
Я действительно был тем, кого стоило опасаться. Тем, кого не следовало подпускать близко с самого начала. Потому что, скорее всего, я поступил бы с Лиадой так же, как поступал с женщинами до неё.
Очаровал бы её.
Заставил бы поверить, что она особенная.
А потом, получив желаемое, аккуратно бы убрал на ту самую полку «достижений». И оставил бы её с разбитым сердцем и чувством, что она недостаточно хороша для меня.
Я был ещё тем негодяем, признаюсь.
Но вовсе не из жестокости. Не из желания намеренно причинить боль. А потому, что никогда не хотел позволять чувствам поглотить меня.
Не хотел закончить так же, как моя мать, которая сделала смыслом своей жизни не себя, не свои мечты и даже не меня. А моего отца, который в упор не замечал её.
Я видел, что любовь делает с другими.
Она забирает власть над разумом. Обдирает до костей. Лишает гордости. Заставляет сильных становиться беспомощными, умных — слепыми, чутких — глухими.
Она превращает ревность в яд, а нежность — в слабое место, куда рано или поздно обязательно ударят.
А я слишком хорошо усвоил: если не хочешь оказаться на коленях, не позволяй никому стать твоим алтарём.
Поэтому я всегда уходил первым.
До того, как начинали требовать большего.
До того, как чужая улыбка успевала приесться.
До того, как желание превращалось в зависимость, а зависимость — в унизительную потребность быть выбранным.
Я выбирал сам. Брал, кого хотел. И называл это «невосприимчивостью к любви».
Какое изящное название для трусости. Почти достойное восхищения.
Я годами носил её с такой гордостью, будто избегание привязанностей делало меня сильнее. Тем, кто в совершенстве владеет собой и собственными чувствами.
Но сейчас, держа Лиаду на своих руках, я понимаю: я не был сильным.
Я был просто напуганным мальчишкой, который боялся повторить судьбу своей матери.