Раз.
Другой.
С каждым ударом лицо недопринца искажается всё сильнее, будто он пытается выбить из неё не дух, а признание, которого ждал всю свою жизнь.
Королева же остаётся непреклонна: она не пытается ни свернуться, ни отползти, ни умолять эту мразь, что все эти годы жила под её крылом, в замке, со всеми прилагающимися удобствами, титулами и защитой, остановиться.
Она не даёт ему ни крупицы власти над собой, которую он так отчаянно жаждет. Не даёт ему того, что нужно любому садисту: страха в глазах жертвы, слёз, униженных просьб и сладкого ощущения чужой беспомощности.
Только с каждым ударом дыхание Аэлин становится тяжелее, а на её губах проступает кровь.
— Скажи! — визжит он. — Скажи, что хоть раз гордилась мной!
Королева что-то отвечает ему, и Аксель тут же останавливается.
— Нет, — с трудом произносит она, но голос остаётся твёрдым. — За все эти годы я ни разу не нашла повода гордиться тобой. И не потому, что ты бастард. А потому, что каждый раз, когда перед тобой вставал выбор, ты выбирал быть ничтожеством.
На несколько мгновений во дворе воцаряется гробовая тишина. Даже ветер обрывает свою заунывную песнь.
— Ты не просто хотел моей материнской любви, — Аэлин сплёвывает скопившуюся во рту кровь. — Ты хотел завладеть моей властью, моей дочерью… Этим королевством.
Она с трудом переворачивается набок и подбирает под себя колени.
Со связанными за спиной руками подняться почти невозможно, но королева всё же ставит одну ногу на землю, затем другую и медленно выпрямляется.
Её пошатывает, но она удерживает равновесие.
— Тебе никогда не нужна была мать. Тебе нужны были покорные овцы, готовые восхищаться каждым твоим поступком, исполнять любые прихоти и убеждать тебя в собственной исключительности. Но я слишком хорошо видела, что скрывается за твоей жаждой признания.
По её подбородку тянется серебристая нить крови. Платье испачкано грязью, волосы растрёпаны, лицо покрыто ссадинами. Но даже сейчас, едва стоя на ногах, Аэлин умудряется смотреть на Акселя сверху вниз, демонстрируя своё непоколебимое превосходство над ним.
Недопринц застывает под её давящим взглядом. И только подрагивающая рука с кинжалом выдаёт всю его едва сдерживаемую животную ярость.
— Ты. Ничего. Не знаешь. Обо мне! — выплёвывает он каждое слово.
— Я знаю достаточно, — Аэлин расправляет плечи. — Ты не переносишь чужого отказа. Не умеешь заслуживать ни любви, ни уважения. Поэтому и пытаешься вырвать их силой. А когда не получаешь желаемого, уничтожаешь тех, кто посмел тебе не подчиниться.
Она на мгновение встречается со мной глазами. И только сейчас я замечаю в них ясность. Не прежнее стеклянное равнодушие, которое отражалось на её лице всё это время. А живую, острую осознанность, какая у неё была в день нашего «знакомства». Словно она… вернула себе власть над собственным разумом, эмоциями и словами.