Кассий чуть крепче сжимает мои запястья, словно опасается, что я могу убежать после всех его неожиданных и многословных откровений.
Он же ещё тот молчун. Никогда не поймёшь, что у него на уме.
— Ты была и остаёшься такой самоотверженной, что я порой злился на тебя за это. Ведь именно в этом мы так похожи.
Я плотно сжимаю зубы, стараясь не выпустить рыдания, что так настойчиво рвутся наружу.
— Мы оба бросаемся туда, где любой другой бы не выжил, — произносит он с досадой и сильно хмурит брови. — Оба считаем, что если можем выдержать удар, то обязаны подставиться. Оба умеем заботиться и защищать других лучше, чем самих себя.
Его взгляд опускается к моим ладоням.
— И оба думаем, что это сила.
Кассий подносит мои пальцы к своим губам и оставляет на них долгий, полный какого-то бережного отчаяния поцелуй.
Мир замирает.
Я перестаю слышать гул, крики, ветер за окнами — всё это исчезает, уходит на задний план. Остаются лишь его тёплые, сухие губы на моих дрожащих окровавленных пальцах.
— И если ты и вправду злой дух, — он горько усмехается, — то нам нужно чаще молиться о появлении таких «злых духов». Потому что королевству их катастрофически не хватает.
— Кассий… — из моего рта вырывается всхлип.
— И я почти с самого начала догадывался, что ты не она, — добивает меня своими словами. — Догадывался. Но не хотел в это верить. Думал, ты… нет, она и вправду просто сильно изменилась.
Он ненадолго замолкает, словно готовится к новому признанию — такому, после которого мы больше не будем натягивать на себя старые роли и делать вид, что они не стесняют нам движения.
— А потом… потом я понял, что обманывался. И долго злился на себя, на богов за эту их жестокую насмешку… — его голос тихий, но жёсткий, как кнут, подготовленный для удара. Удара по себе. — За то, что они отняли у меня ту Лиаду и поставили передо мной другую. С тем же лицом. С тем же именем. С тем же голосом. Но… с другим смехом. С другими повадками и взглядами.
Он тяжело выдыхает, а моё сердце болезненно сжимается, выучено ожидая новых страданий.
— Я злился, потому что заметил, как перестаю видеть её. Как твоя улыбка, твои слова, твои жесты, твоя неловкость и порой наивность — всё это начало вытеснять её образ. Я опасался, что, однажды проснувшись, пойму: я совсем позабыл, как она смеялась и чудила. А ведь поклялся помнить. Поклялся защищать её и те идеи, в которые она свято верила.
Тяжёлый ком встаёт поперёк горла так, что не вздохнуть, не вымолвить ни слова. Единственное, что я сейчас могу, — всхлипывать, чувствуя, как горячие слёзы катятся по моим щекам, и дрожать в руках Рыцаря.