А что я ещё должна сказать?
Мне жаль, что они оба обо всём вот так узнали. Правда жаль. Но я не чувствую за это ни вины, ни стыда. Они давно истлели. Выгорели. Остались там, среди гор и льда, когда я в очередной раз едва не погибла. И твёрдо решила для себя, что буду жить во что бы то ни стало.
Я не обязана извиняться за то, что умерла неправильно.
Не обязана доказывать, что имею право носить это тело.
Прежняя Лиада умерла. И теперь это моя судьба. Только моя. Не её.
И я никому не позволю упрекать меня в этом.
Богам было угодно дать мне именно это лицо. Эту жизнь. В этом мире. Пусть когда-то всё это и принадлежало другой душе. И если дали — значит, сочли меня достойной.
Теперь всё это принадлежит мне.
И только мне.
— Выходит, это правда, — произносит Кассий и, наконец, смотрит на меня.
Лучше бы он этого не делал.
Потому что в его глазах нет обвинения, нет обиды, нет отвращения. В них одна сплошная боль: неподдельная, давящая, почти невыносимая. Она тяжёлым грузом ложится мне на рёбра и мешает вздохнуть. Мешает пошевелиться. Будто часть его боли становится и моей.
Не потому, что испытываю сожаление оттого, что неумышленно ранила Рыцаря.
А потому, что вдруг понимаю: он всё ещё видит её во мне.
Прежнюю Лиаду.
Ту, с кем провёл детство. Ту, что поклялся всегда защищать. Ту, кого полюбил всем сердцем.
И всё, что я по глупости считала подаренным мне — его защиту, его заботу, ту самую снежную лилию, которую он принёс мне во время нашей одиссеи к столице, — на самом деле предназначалось ей.
Не мне.
И от этого мне становится так горько, что я готова расплакаться.
Почему я выбираю тех мужчин, которые не выбирают меня?
И почему отталкиваю тех, кто, наоборот, выбирает?
Что за напасть такая, а?
Один видел во мне долг, второй — свою мёртвую возлюбленную.
И оба раза я страшно обманулась.
И самое противное, что где-то в глубине души я знаю ответ: потому что с теми, кто не выбирает, проще. Их холод и недосягаемость можно пережить. Я привыкла к боли. Она почти моя соратница. И в таких отношениях предсказуема, поскольку заранее знаю, что она наступит.
А вот настоящие, пылкие, всепоглощающие чувства — нет. Им просто не даёшь в полной мере расцвести внутри. Потому что в том месте, куда они должны пустить свои корни, сидит страх потери.
И вместо того, чтобы проживать эти чувства, ждёшь боли.
А когда она не наступает — причиняешь сама.
И всё ради того, чтобы не сойти с ума от ожидания. Чтобы не позволить другому сделать это неожиданно. Резко. В самый неподходящий момент, когда бдительность, наконец, уснула.