Я всё ещё цепляюсь за попытки укорить себя в ветрености, безрассудстве и эгоизме.
Порываюсь мысленно отхлестать себя по щекам за то, что иду наперекор собственным доводам разума.
Взываю к совести, напоминая ей о её же словах, которыми она сама меня убеждала.
«Я не могу так с ними поступить, — намеренно колю себя этой фразой, в отчаянных попытках отрезвить себя болью. — Не могу. Не имею права».
Но все эти правильные, безупречные и разумные слова гаснут под покровом чувств, которые медленно наваливаются на меня от тесного контакта наших тел.
Его правая ладонь — неподвижная, цепкая, обжигающе-холодная — по-прежнему лежит на моей талии. Так, словно он удерживает не столько меня рядом с собой, сколько то, что упорно прорывается наружу. То, после чего обратного пути уже не будет. То, после чего мне уже не найдётся никаких оправданий. То, что может вдребезги разбить не одно сердце, а несколько.
Я должна отстраниться.
Должна.
Мне следует сейчас же взять себя в руки. Вспомнить о Скайлоре, о своём долге перед народом. О том, что не могу быть настолько жадной: и бога, и «беса» решила заполучить? Не многовато ли?
Но все мои деспотические попытки обуздать свои чувства, точно стадо диких непокорных лошадей, приводят к неизбежному краху.
Они вырываются из-под власти здравомыслия.
Топчут доводы своими массивными копытами, как чахлые сорняки.
И во весь опор несутся туда, куда я неоднократно запрещала себе смотреть.
К нему.
К моему наречённому.
— Когда ты успел «познакомиться» с ними? — судорожно выдыхаю, используя этот вопрос, как ещё одну жалкую попытку остановить напор своих противоречивых наваждений.
Моркарис смотрит на меня долго, изучающе, лениво «прогуливаясь» по моему лицу: по слегка нахмуренным бровям, по глазам, которые я то и дело «роняю» к вороту его мантии, по губам, что я так и норовлю прикусить. И когда он снова возвращается к моим глазам, в его тёмном испытующем взгляде так и читается лукавое: «Дорогая, ты действительно хочешь об этом узнать?».
— Лиада, — его голос, тихий, проникновенный, на мгновение затягивает меня в себя. — Поцелуй меня, — не просьба — почти ласковый приказ, от которого меня простреливает сладкой судорогой.
Я резко втягиваю воздух, не до конца осознавая услышанное.
Смотрю на вампира во все глаза, пытаясь отыскать на его лице подтверждение, что мне это только послышалось. Ну или хотя бы малейший намёк на шутку.
Но Моркарис не шутит.
И даже не улыбается.
Лишь смотрит на меня с тем пугающим спокойствием, от которого становится предельно ясно: он не бросает слов на ветер. Не играет. Не испытывает. А открыто даёт понять, чего хочет.