Смаргиваю наваждение.
В последние недели это стало происходить со мной всё чаще: под ногами вдруг разливаются реки крови, над головой вместо птиц свистят стрелы и огненные снаряды, из-под половиц доносятся душераздирающие крики умирающих, мёртвые выбираются из могил и гремят своими костями, ветер воет, точно разъярённый зверь, отдалённо напоминая рёв крылатого дракона.
Такие галлюцинации посещали меня и раньше. Но крайне редко: лишь в моменты сильных эмоциональных выплесков. И после этого… они с пугающей точностью сбывались.
Это моё проклятие. Оно пришло ко мне не с рождением, не с кровью предков. Оно впилось в меня в день, когда я должен был умереть в той битве, но почему-то остался жив. Когда смотрел в глаза умирающим и видел в них своё отражение. Когда понял, что не смог защитить тех, кто поверил в меня, избрал своим командиром и пошёл за мной в бой против дикарей.
С тех пор видения не отпускают. Они травят душу. Заставляют медленно сходить с ума.
И самое невыносимое — это не то, что я не могу никому о них рассказать: язык не поворачивается признаться в собственном безумии. А то, что они усиливаются в присутствии Лиады.
Причина не только в том, что меня переполняют чувства к ней: восхищение, гордость, уважение, привязанность и решимость прислуживать. Но и в том, что её буквально преследует смерть. Куда бы она ни пошла — её везде поджидают враги с алчущими крови клинками. Куда бы она ни ступила — там обязательно лежат чьи-то кости. А вокруг неё мне мерещатся чьи-то жуткие тени со смазанными силуэтами и тянущимися во все стороны костлявыми руками.
Такое впечатление, что это нечто, прицепившееся к ней, нарочно притягивает беды. Потому что питается ими. Высасывает чужие жизни до капли. И защищает принцессу, как свою носительницу.
Иначе откуда в ней эта сила? Прежняя Лиада никогда не обладала магией. Даже той, что передаётся в её клане от матери к дочери.
— Всех? — подаёт голос Скайлор, и все мои размышления разом сворачиваются.
Наш самопровозглашённый лазутчик сидит на подоконнике, прислонившись спиной к затянутому инеем стеклу. Одна его нога болтается, ритмично ударяя пяткой в стену. Ещё один удар — и потрескавшаяся штукатурка точно отвалится.
— Всех, кто согласился выступить перед Советом, — дёргает щекой Аркадий, и в этом мимолётном, едва уловимом жесте кроется всё его недовольство и нервозность. — Трое слуг, две послушницы, старый жрец и жрица. Их нашли сегодня на рассвете… Работа выполнена безупречно.
Я опускаю меч в ножны. Металл тихо лязгает, и этот звук звучит угрожающе в сгустившейся тишине.