Мне приходится прилагать усилия, чтобы уснуть и не вспомнить те разодранные тела, лежащие в лужах застывшей крови и собственных кишках. Умаляет мою впечатлительность лишь то, что кровь у местных жителей не алого цвета, как у людей, а соответствующая их видовой принадлежности. То есть у золотых — золотая, серебряных — серебряная, у стальных и железных — светло-серо-синяя, у медных и бронзовых — коричневато-соломенно-серая, а у смесков она грязно-серо-чёрная.
Но даже несмотря на то, что их цвет крови для меня не совсем воспринимался как кровь. Изуродованные тела, оторванные головы с застывшим ужасом в стеклянных глазах и конечности, которые мне приходилось собирать по заснеженному полю, превозмогая себя и свой собственный ужас, до сих пор вспыхивают в моей памяти. Причём так ярко, что периодически возникает ощущение, словно я до сих пор собираю растерзанные останки в кучу, чтобы затем придать их огню.
«Ты же не хочешь, чтобы на запах разлагающейся плоти сюда приманилось и другое зверьё?» — приглушённым эхом раздаётся голос Армона в моих воспоминаниях, который как раз таки и заставил меня расчищать устланную трупами местность.
«Не хочу», — сказала тогда я, дрожа от страха, отвращения и какого-то чувства неотвратимости.
После того как я вбежала в хижину, в моей памяти как будто образовался пробел, потому что не помню, сколько раз я помыла руки, рыгая в приступе жуткой тошноты. Но помню одно: меня так и не вырвало. И я не проронила ни одной слезинки. Мне кажется, что я до сих пор не отошла от шока. А возможно, моя психика гораздо устойчивее, чем я думаю.
На следующий день, как только я сползаю с кровати, пересилив боль в мышцах от кучи наколотых дров и рассчищенных дорожек, Лесник всучивает мне нечто похожее на индюшку.
— Кто это? — спрашиваю, наблюдая за тем, как встревоженная птица вертит головой из стороны в сторону. Видимо, для того чтобы получше разглядеть пространство на предмет опасности.
— Типка, — отвечает равнодушно. — Нравится?
— Она милая и забавная, — пожимаю плечами, вглядываюсь в любопытные глаза-бусинки. — И густые перья у неё переливаются так необычно и красиво: красно-фиолетовым отливом.
— Отруби ей голову, — произносит совершенно хладнокровно, вытирая руки вафельным полотенцем.
— Что? — глупо хлопаю ресницами, прямо как эта типка, что стоит передо мной.
До этого момента я только разделывала тушки. Но чтобы собственными руками отнять жизнь у беззащитного существа… Это не вписывается в мои нормы морали.
— Отруби. Ей. Голову. — «Обивает» каждое слово, как чугунная кувалда. А затем, как ни в чём не бывало, протягивает мне топор с кровожадно сверкающим лезвием.