Но то, что ещё никак не укладывается в моей голове — почему я понимаю этого высокого и широкоплечего мужчину с выраженными арабскими чертами лица. И говорю на том же языке, что и он. С трудом, но чётко «прокаркиваю» каждую букву:
— Где я? К-кто вы? — хватаюсь перебинтованными ладонями за саднящее горло. И только сейчас, когда захожусь в сильном приступе кашля, чувствую, как мои мышцы и кости истошно вопят от боли.
Такое ощущение, что меня хорошенько так избили. Толпой.
Это Лесник так постарался?
Хотя, зачем ему это делать?
Бессмыслица какая!
Если бы он меня избил, то наверняка не стал бы укладывать на единственную кровать в своей крохотной холостяцкой избушке. И уж тем более не счёл нужным тратить время и силы на меня.
Или… Череп в очередной раз пронзает острой вспышкой боли, а перед глазами раздражающим хороводом мелькают картины того, как меня насилуют. Раз за разом. Раз за разом… До тех пор, пока моя молитва к незримым богам не превращается в отчаянное желание собственной смерти.
Я дёргаюсь, когда Лесник подаёт мне глиняную кружку. Смотрю на него с ужасом, словно мой кошмар, который только что сплясал дьявольскую чечётку на моих нервах, ожил.
Но мужчина не отстраняется. Не задаёт вопросов. Просто ждёт, когда я оклемаюсь и приму отвар.
И его тактика срабатывает: я относительно успокаиваюсь и отпиваю мелкими глотками горькую жидкость. Судя по всему, лекарственную.
Или это отрава?
Ну нет же! Откуда во мне столько подозрительности? Если бы Лесник вздумал отправить меня к предкам, то не пустил бы даже на порог, оставив на съедение волкам или лютому морозу.
«Или он маньяк-убийца, — подвизгивает трусливая мысль, — и это его изощрённые методы: вылечить, втереться в доверие, а затем вновь сломать конечности. И так по кругу, пока вконец не помру».
— Лучше стало? — забирает кружку из моих подрагивающих рук и неспешно встаёт с табурета. Он как будто специально не совершает никаких резких движений, чтобы не напугать меня ещё сильнее.
Знает, что со мной произошло? Хотя это очевидно: на мне нет ни той шубы, подъеденной временем и молью, ни тех «одеревенелых» от холода сапог, а лишь тонкая сорочка. И когда ёрзаю на кровати, чтобы поудобнее сесть, чувствую на бедре и животе тугие повязки.
Однако, как случилось так, что я знаю об изнасиловании и тело отчётливо помнит о нём, но в то же время точно знаю, что это было не со мной?
Чертовщина какая-то…
И вообще, как при всей той чудовищной боли, которую испытываю, я смогла дойти до дома Лесника?
Похоже, всё дело в лёгком обморожении, пережитом ужасе и адреналине. Поэтому ничего не почувствовала. Но от этого всё равно не становится легче: такая мешанина в голове, что она сейчас попросту не выдержит и лопнет, как перекаченный воздухом шарик.