Они до последнего вздоха подавляли в себе эту силу. Не позволяли ей сделать то, что следовало: сжечь прежнюю оболочку, обратить израненную плоть в пепел и воссоздать из него новую. Более стойкую. Более сильную. Способную вместить в себя первозданный огонь, который с каждым пройденным циклом становится лишь мощнее.
В этом и заключается вся жестокость и совершенство природы фениксов: чтобы возродиться, им нужно отказаться от всего, что их удерживает. В том числе и от тяги к жизни.
Но есть у этой силы и иная цена: с каждым перерождением она забирает часть воспоминаний, а вместе с ними — часть чувств. Иногда — и часть самой личности.
Чем чаще феникс проходит через новый цикл, тем больше теряет самого себя.
Именно поэтому в других мирах их используют как оружие, лишённое страха, сострадания и жалости. И каких-либо других моральных ориентиров. К тому же их кровь считается эликсиром, продлевающим молодость. И если об этом хоть кто-то прознает, на Скайлора откроется охота. За ним начнут гоняться существа не только из этого мира, но и из других.
На самом деле мне нет до него никакого дела.
Мне было любопытно наблюдать за ним: за тем, как при всём своём внешнем бахвальстве, безрассудстве и импульсивности он всё же обладает необычайной крепостью духа. Прямо как у живучей твари, которая приспособится к любым условиям, даже к рельефу подошвы уже наступившего на неё ботинка.
Даже сейчас, когда любой другой давно бы отправился прямиком в Колыбель, он продолжает цепляться за жизнь. Вспоминает Лиаду. Собирает всю свою силу в кулак для того, чтобы встать.
Только у него уже ничего не выйдет. Его тело парализовано. Внутренние органы один за другим отказывают. Остались только борющийся разум и несгибаемая сила духа.
И только за это, как бы это ни звучало, он заслуживает моё уважение.
Он далеко не тот сопляк, каким я счёл его вначале.
— Знаешь, — я склоняю корпус вперёд, нависая над ним тяжёлой тучей, — из всех нитей, что плели Ткачихи, мне довелось увидеть множество развилок судьбы.
Я лениво растягиваю губы в подобии улыбки, сам удивляясь тому, что решил поболтать с ним «по душам».
— И практически во всех из них судьба не свела тебя с Лиадой, — провожу ногтем по подушечке пальца, оставляя неглубокий порез. — Ты то сворачивал с тракта, то разводил дураков в карточных играх, то попадал в какую-нибудь передрягу. И только на одной-единственной нити встретился с ней.
Я подношу палец к его приоткрытым посиневшим губам и выдавливаю несколько капель своей алой крови ему в рот.
Мне не стоит этого делать: если моя кровь его окончательно не добьёт, то навеки свяжет нас троих.