Такое ощущение, словно после нашей последней встречи целая жизнь прошла.
Наверное, так оно и есть.
И всё же некоторое время я жду привычного отклика.
Что во мне снова поднимется прежняя боль. Та самая, от которой я выла днями напролёт, не находила себе места и после которой долго не могла прийти в себя.
Что во мне снова вздыбится желание отомстить: жгучее, едкое, пропитанное старой обидой.
Что моё встрепенувшееся сердце на всех парах рванёт к нему навстречу.
Что мне захочется шагнуть к нему ближе. Потребовать объяснений. Спросить, где он пропадал всё это время. Почему не пришёл раньше. Почему оставил тогда, когда я больше всего нуждалась в нём.
Но ничего из этого не происходит.
Не потому, что радость от нашего неожиданного столкновения затмила всё прочее.
А потому что всё это перестало иметь смысл.
Померкло.
Выцвело.
Стало таким же далёким, как те воспоминания, за которые я цеплялась с таким слепым отчаянием, словно только они могли удержать меня на плаву. Не позволить сорваться в бездну, где я навсегда потеряла бы саму себя.
Но теперь я больше не тону, а твёрдо стою на собственных ногах.
И Армон больше не кажется мне спасительным берегом.
Не кажется мужчиной, который, назвав меня «лучшим, что случалось в его жизни», был вынужден благородно покинуть меня ради моего же блага.
Не кажется трагичной потерей, которую мне пришлось бы оплакивать до конца своих дней.
Не кажется больше единственным, кто мог бы меня понять, принять и удержать от падения.
Теперь я вижу его иначе.
Не через вуаль своей безнадёжной и мучительной привязанности.
Просто настоящим.
Мужчиной, для которого долг превыше всего.
Мужчиной, который — какие бы рыцарские мотивы за этим ни крылись — может оставить меня без всяких объяснений. С болью, что сам же и причинил.
Мужчиной, который выбирает изнуряющее молчание вместо открытых диалогов.
И, пожалуй, этого оказывается достаточно.
Не для того, чтобы окончательно возненавидеть его. Не для того, чтобы укрепить в себе желание причинить ему такую же боль. И не для того, чтобы оправдать его и простить.
А для того, чтобы наконец перестать считать его своей потерей.
— Не думала, что мы ещё когда-нибудь встретимся, — теперь слова даются мне намного легче.
— Я пришёл, чтобы защитить тебя, — отвечает, как всегда, прямо и чётко, без лишних сантиментов и попыток отдать хоть какую-то дань памяти нашему общему прошлому.
В этом весь он: ни одного лишнего взгляда, ни одного лишнего вздоха, ни одной лишней эмоции. Только сухое изложение фактов. И исключительная преданность цели.
Раньше меня бы это задело. Заставило бы искать за этой ледяной сдержанностью хотя бы один крошечный намёк на сожаление, печаль, облегчение, запоздалое признание в том, что ему было нелегко меня оставить, что он безумно скучал всё это время.