Я и представить не могла, что однажды мне доведётся столкнуться с нечто подобным. Мне вместе со своей святой наивностью хотелось верить в то, что этот мир не настолько жесток, как он представился мне вначале или как его описывал Армон. А теперь… суровая правда бьёт меня под дых. Да так, что сердце бьётся через раз, а дыхание становится прерывистым, натужным и тяжёлым.
Я в панике ищу пути отступления, но мои ноги врастают в окровавленный снег. Не могу ни пошевелиться, ни закричать. Да и смысл надрывать глотку? Ко мне всё равно никто не придёт на помощь: Армон… Он… Я предоставлена сама себе. И моя жизнь исключительно в моих руках.
Вдруг истошные вопли войны затихают. Так, словно кто-то выкрутил звук на минимум. И до меня начинает долетать чьё-то женское пение: меланхоличное, негромкое и лишённое слов.
Какая-то невидимая сила подталкивает меня к нему. Заставляет переступать через безжизненные тела. И уворачиваться от смертоносных клинков.
На периферии сознания тенью промелькивает здравая мысль, что на месте, где стоит наша с Армоном избушка, не должно быть никаких рек и так близко растущих деревьев. Тем более таких, отдалённо напоминающих берёзу с размером ствола, как у многовекового дуба. Но она, так и не успев развиться, исчезает, стоит мне только остановиться напротив женской фигуры в траурных одеждах.
В потаённом уголке души я знаю эту смертельно-бледную незнакомку. Зачастую её представляют старухой с косой. Но передо мной довольно молодая женщина примерно моих лет. Хотя утверждать не берусь, поскольку из-за её болезненной худобы трудно определить настоящий возраст.
Помимо того, в её руках нет никакого орудия для отлова душ. В них — человеческие черепа, в которые она увлечённо засаживает цветы: в какие-то чёрные и склизкие, в какие-то белые и смердящие, а в какие-то жёлтые и не раскрытые.
«Цветочных» останков настолько много, что они сами, как растения, усеяли огромное заснеженное поле. Причём у каждого свой цветок, что от обилия красок рябит в глазах. За три года проживания здесь я настолько привыкла к приглушённым тонам, что эта костяная оранжерея выглядит чем-то инородным. Отталкивающим. Но в то же время пугающе прекрасным.
— Нравится? — её обманчиво-ласковый голос звучит словно ото всюду: от хлёсткого ветра и стылой безжизненной земли, от «кричащих» от ужаса трупов и охваченных синим пламенем деревьев. В какой-то момент мне даже начинает казаться, что её слова звучат прямо в моей голове. Точно как во сне, когда знаешь или на самом деле придумываешь реплики своим ночным образам.