Она вдруг бледнеет.
Нервно стряхивает несуществующие крошки с платья.
— Ты знаешь… — глядит на меня каким-то несчастным взглядом. И от этого меня едва не выворачивает. Не от жалости, не от отвращения. А от злости, раздражения и неодолимого отторжения: к ней, к её дрожащему голосу, к этим жалким, вымученным словам.
— Конечно, я знаю! — мой голос хлёсткой плетью проходится по узкому проходу.
Я не хотел так эмоционально реагировать. Думал, смирился, отпустил обиду.
Видимо, нет.
— Представляешь, когда мне исполнилось четырнадцать, ко мне подошла Астара и такая: «Ты знаешь, что твоя мать — это на самом деле твоя бабушка?» — карикатурно изображаю свою «сестру». — А твоя настоящая — бросила тебя и ушла в высший свет.
Последнее предложение я добавляю уже от себя.
Селена прикрывает веки.
Вот же мерзость.
Я не хотел срываться в какую-то глупую детскую истерику. Давно уже не ребёнок. И реагировать должен был соответственно. Но эта… правда, сидящая во мной все эти годы и нарывавшая под якобы зажившей коркой, вдруг прорвалась наружу гноем. И я уже не смог сдержаться.
Все эти годы — долгие, мучительные годы — я жил с секретом, который однажды открыла мне Астара. И то только потому, что я слишком часто замечал, что не похож ни на кого из своей семьи. Если не считать общих черт лица и огненных волос.
А так — только у меня одного ореховый оттенок глаз и предрасположенность к магии огня.
Если бы я не обращал на это внимания, наверняка никогда бы не узнал, что я вовсе не сын им, а какой-то приёмыш, которого бабушка и дедушки решили вырастить как ещё одного своего ребёнка.
И всё почему?
Потому что моя настоящая мать в один вечер пропала на целый год. А когда вернулась — на её руках уже был ребёнок. Вот только она совсем не помнила, ни где была, ни откуда я взялся.
Тогда мои «родители» решили, что внебрачный ребёнок может сказаться на репутации и, соответственно, будущем их дочери. Поэтому притворились, что никакой пропажи не было. Никакого странного младенца на руках Селены — тоже.
Просто в семье появился ещё один поздний ребёнок.
А после моя настоящая мать обвенчалась и навсегда исчезла из наших жизней.
Как удачно всё сложилось, не правда ли?
Я и так жил с ощущением, что не сильно-то и нужен семье: живой — и ладно, помер — ну что ж, прискорбно. А когда узнал правду… мой мир буквально развалился, как растаявшая снежная фигура.
Потому что одно дело — считать себя неудобным, надоедливым сыном. Слишком шумным, слишком взбалмошным, слишком говорливым и непоседливым. И совсем другое — узнать, что ты и не сын вовсе. Что вся твоя жизнь — это чей-то ловко прикрытый позор.