Столица празднует день «перемирия» между Жизнью и Смертью. И делает это с таким усердием, будто старается не замечать собственного упадка. Будто если зажечь достаточно факелов, натянуть достаточно праздничных флажков и залить улицы медовухой, можно позабыть об эпидемиях, голоде, постоянных нападениях то от варваров, то от гоблинов, то от хищных животных. И о страхе, что погребальным звоном навис не только над главным городом, но и над остальными землями.
Впрочем, когда в мире столько несчастий и угроз, наверное, только это и остаётся — изредка позволять себе забываться в праздничном кутеже, пока для этого хватает поводов и сил. Заглушать страх и ненависть песнями и задорной музыкой. Делать вид, что равновесие не нарушено и завтра не придётся оплакивать чьи-то жизни. Снова.
И в этом мне видится странная, упрямая надежда. Если драконы продолжают собираться вместе, поют, танцуют, смеются и тянутся друг к другу, значит, вера в лучшее ещё не угасла. Значит, Жизнь всё ещё держится. Пусть и не совсем уверенно, уступая во многом своей скорбной сестре. Но достаточно крепко, чтобы окончательно не отдать этот мир во власть Смерти.
Мы вваливаемся в первую попавшуюся таверну на окраине. Без задних ног. Уставшие, грязные, измождённые всевозможными приключениями и зверски голодные.
В нос тут же ударяет запах дыма, жареного мяса, сладкой медовухи и шерсти.
Этот густой, тёплый воздух обволакивает, словно я с головой нырнула под тяжёлое, но мягкое одеяло, отогреваясь после зимней стужи. На мгновение кажется, что наконец-то можно выдохнуть. Остановиться. Перестать думать. И позволить сжавшимся от бесконечного холода, дороги и сражений мышцам расслабиться: медленно, до мучительных скручивающих судорог.
После недель, когда единственным источником тепла был костёр, да наши тела, тесно прижатые друг к другу в одной палатке под сугробом, этот щедрый жар очага кажется непозволительной роскошью. Поэтому первое, что я делаю — подхожу к закопчённому камину и протягиваю к огню озябшие, одеревеневшие ладони. Кожа тут же отзывается болезненным покалыванием. Но я не одёргиваю рук. Пусть жжёт. Пусть напоминает, что промозглый холод, наконец, отступил.
Я стою, не шевелясь. Позволяю обжигающему теплу медленно подняться от сухих потрескавшихся кистей выше: к ноющим запястьям, предплечьям, плечам, на одном из которых ещё не успела зажить ноющая рана от стрелы гоблина. Мы столкнулись с этой шайкой бледнолицых уродцев, когда спасали обнищавшую деревушку от их внезапного налёта.
В ушах до сих пор стоит боевой клич этих жадный и до фанатизма жестоких карликовых созданий. Пронзительный, визгливый. Он тянет за собой череду ярких вспышек, тех, где я безжалостно их рубила, не думая и не сомневаясь. А после — ни разу не укорила себя за отнятые жизни.