Я стояла. Молчала. Казалось, все вокруг сон. Просто дурной сон. Я и сама чувствовала себя как во сне.
– Господин! – вмешался Амбросс. – Я не верю, что леди Аннабель на такое способна!
– Тогда как это вышло? – резко повернулся к нам Ассандр. В его глазах была тьма.
– Она толкнула меня… Я ударилась об угол стола и… Как же больно… – задыхалась леди Эштон. – Главное, чтобы малыш выжил… Наше сокровище…
Амбросс подошёл ко мне. Тихо, почти неслышно, прошептал:
– Мадам, – прошептал он. – Позвольте, я провожу вас в комнату… Я… я не верю, что вы на такое способны.
Но я уже не слышала.
Потому что в этот момент поняла:
Он поверил.
И всё, что было между нами – рухнуло.
Глава 64
Я вошла в свою комнату и захлопнула дверь так тихо, будто боялась разбудить собственные мысли – но они кричали внутри.
Не шёпотом, не вздохом, а настоящим, надрывным криком, который рвался из глубины, где живёт интуиция, та самая, что никогда не ошибается, даже когда разум упрямо цепляется за надежду.
Медальон.
Те самые змеи, пожирающие друг друга за хвосты, будто вечно голодные и вечно сытые одновременно.
Тот самый артефакт из коллекции Реджинальда, который он прятал под тройным замком и называл не «редкостью», не «сокровищем», а «не для глаз».
Он не украшение. Он – ловушка.
Я подошла к окну. За стеклом – дождь. Тонкий, холодный, безжалостный, как правда, которую никто не хочет слышать, потому что правда редко бывает удобной, а чаще – разрушительной.
А внутри дома – хаос.
Слуги метались по коридорам, как испуганные птицы, выпущенные из клетки в шторм. Где-то звенел поднос, разбиваясь о мраморный пол. Кто-то плакал. Кто-то кричал: «Доктора! Быстрее!»
Издалека доносился стук колёс – не одна карета. Две. Может, три.
Они везли не помощь.
Они везли мой приговор.
Кровь – подделка.
Беременность – иллюзия.
А медальон – кукловод, который тянет за нити, заставляя всех играть в пьесу под названием «Бедная мать, потерявшая ребёнка».
Но у меня не было доказательств!
Только пыльные книги, в которых ни слова о змеях, ни намёка на артефакты, способные создавать видения. И один опус, написанный так, что сам чёрт ногу сломит!
Только воспоминания о коллекции мужа – о том, как он с благоговением вынимал этот медальон из шкатулки, чтобы похвастаться удачным приобретением.
"Бесценная вещица, моя птичка!", – усмехался он.
Сейчас это звучало как насмешка!
Мой голос – теперь не дар, не песня, не лекарство. Он – хриплый, уродливый скрежет, похожий на звук ржавого замка, который уже не открыть.
Каждый раз, когда я пытаюсь говорить, в горле встаёт ком – не от слёз, а от того, что внутри всё ещё живёт чужая боль, которую я не могу отдать обратно.