Нора замерла. Её пальцы, всё ещё сжимавшие передник, вдруг разжались. Глаза забегали, как у пойманной птички, ища выход.
— Мадам… она… она любила Эмму, конечно! — выпалила она, слишком быстро, слишком громко для шепота. — Но… она была… занята. Приемы, балы, наряды…
Она замолчала, будто поняла, что говорит не то. Потом, понизив голос до почти неслышного шепота, добавила:
— …Лорд Эштон больше времени проводил с маленькой хозяйкой. Он ей сказки читал. Улиток ловил. А мадам… — она опустила глаза, — …она иногда говорила, что Эмма… слишком шумная. Что… мешает ей отдыхать.
«Слишком шумная».
Слова повисли в воздухе, тяжелые, как камень.
Я почувствовала, как внутри снова поднимается волна тошнотворной, чужой боли. Боль Ассандра. Его вина. Его одиночество. Его… неправильная вина. Он винил себя . За то, что не был рядом. За то, что не спас. А если… если он винил не того ?
Если его бездонная боль — это не только горе отца, но и… мука невиновного, обвиняющего себя в чужом преступлении?
Я снова попыталась сесть. На этот раз — с яростью. Я должна встать. Я должна узнать. Не ради него. Не ради Эммы. Ради себя . Потому что если я останусь здесь, я стану сосудом не только для его боли, но и для его… ложной вины . И это меня убьет. Окончательно.
Если его боль — это не его вина, а её... если он мучается за чужой грех... тогда я не просто сосуд. Я — соучастница. Я держу его в этой клетке, позволяя ему винить себя. Этого я не вынесу. Ни за что. Даже если мне придется ползти на четвереньках — я доберусь до него. И я вырву эту ложь из его сердца.
— Помоги мне, Нора, — сказала я, протягивая руку. — Помоги мне встать. Мне нужно… мне нужно поговорить с лордом Эштоном. Сейчас. Немедленно.
Мадам, я не могу, — прошептала Нора, отступая на шаг, как будто я вдруг стала заразной. Её глаза были полны не столько страха, сколько ужаса . — Лорд Эштон… он отдал приказ. Лично . «Никто не имеет права прикасаться к мадам Аннабель. Никто. Даже для помощи». Он… он сказал, что если кто-то нарушит… — она замялась, бросив испуганный взгляд на дверь, — …то будет уволен. Без рекомендаций. И… без выходного пособия. Он очень… серьёзно отнесся к этому.
Я смотрела на неё. На её испуг. На её бессилие.
И вдруг поняла.
Это не забота.
Это не благодарность.
Это другое… Знакомое. Пройденное.
“Ты не должна петь для кого-то! Я сказал! Я запрещаю тебе!”, - слышала я голос мужа. - Мне плевать на чужую боль! Плевать на других людей! Мне не плевать на свою жену! Ты меня поняла, Анабель?”.
Я не могла лежать. Не могла спать. Каждый вдох давался с мукой — не физической, а душевной. Я чувствовала его боль, как будто она всё ещё жила внутри меня, как заноза в сердце. Но теперь я знала: он не виноват. По крайней мере, не так, как думает он сам.