Воздух задрожал, как будто в нем что-то проснулось. Запахло ванилью, как в детстве, когда мама пекла пироги. И она появилась. Не как призрак скорби и утраты, а как живая девочка. Её глаза блестели, как два маленьких озера, полных света и тепла. Она села на край кресла с такой непринужденностью, словно это было самое естественное место на свете.
— Ты хочешь знать, как это случилось? — спросила она, и в её голосе прозвучала не тревога, а какая-то странная, почти детская грусть. — Я… я помню.
Её слова, произнесенные с такой легкостью, заставили меня замереть. Я ожидала услышать что-то мрачное, что-то, что могло бы объяснить её уход, но вместо этого она говорила о вещах, которые казались такими простыми и невинными.
— Мы с папой… мы всегда вместе ставили макушку на ёлку, — её голос потеплел, а глаза наполнились воспоминаниями. — Он держал меня на руках, а я… я ставила её. Это было наше. Только наше. Самое важное в Новый год. Он всегда говорил: «Эмма, ты — наша звезда. Ты и должна венчать наш праздник». И я смеялась. Так громко…
Её лицо озарилось улыбкой, и я почувствовала, как что-то внутри меня смягчается. Она была такой живой, такой настоящей. Я почти забыла, что она здесь не как живой человек, а как воспоминание.
Но потом её улыбка угасла, и её глаза потускнели.
— В тот день… папа задержался. На каком-то глупом совете. Я ждала. Ждала у лестницы. Я хотела… я хотела сделать ему сюрприз. Поставить верхушку сама. Чтобы он пришёл, а ёлка уже сияла. Я… я взяла её. Поднялась по лестнице… И… — она пожала плечами, как будто это было не важно, — …больше я ничего не помню. Просто… полетела. И всё.
Её голос был ровным, почти безразличным. Она говорила о случившемся так, будто это был обычный день, а не трагедия, изменившая её жизнь навсегда. Я не могла не почувствовать к ней жалость. Эта девочка, с её невинностью и детской наивностью, стала жертвой обстоятельств.
Она сказала это так просто. Без злобы. Без обвинений. Просто факт. Девочка хотела сделать папе подарок. Девочка поскользнулась. Девочка упала.
Несчастный случай.
Но…
— Эмма, — осторожно спросила я, — а мама? Она… она была рядом? Она видела, как ты… как ты поднималась?
Девочка нахмурилась, задумавшись. Её лицо стало серьёзным, а взгляд — сосредоточенным.
— Не знаю, — наконец произнесла она, и в её голосе прозвучала неуверенность. — Может, была. А может, и нет. Я… я не помню. Я думала только о папе. О том, как он обрадуется.
Её слова заставили меня вздрогнуть. Она не помнила. Не помнила ни боли, ни страха, ни того, как её мать, возможно, пыталась остановить её. Она просто ушла, оставив всё позади.