— Войдите, — хрипло сказала я, откладывая газету.
Дверь открылась… и закрылась. Никого не было.
Но воздух в комнате изменился. Стал мягче. Теплее. И пахнул… детством. Свежескошенной травой и ванильными пряниками.
Я подняла глаза.
Она стояла у окна. Эмма. Её полупрозрачная фигура слегка светилась в лучах заходящего солнца. Но сегодня в её фиалковых глазах не было спокойного любопытства. Была… боль. Глубокая, почти физическая.
— Ты снова пришла, — прошептала я, не вставая. — Что случилось?
Она обернулась. Её маленькое лицо было напряжённым.
— Скажи ему ещё раз, — прошелестел её голос прямо в моей голове. — Скажи папе… что я люблю его. Очень-очень. И что… мне больно смотреть, как он страдает.
Я вздохнула. Горло неприятно сжалось при мысли о его пустом, холодном взгляде.
— Эмма… Я говорила ему. Он… не поверил. Он думает, что я… издеваюсь. Что я лгу. Что я использую твоё имя, чтобы… не знаю, чтобы что? Чтобы получить комнату и чай? — Я горько усмехнулась. — Он считает, что если ты хочешь с ним поговорить — ты сама бы пришла. К нему. Лично.
— Я не могу! — вдруг вскрикнула она, и её голос зазвенел, как хрустальный колокольчик, разбитый о камень. — Если я приду… он меня не отпустит! Никогда! Он будет держать меня… и станет ещё грустнее! Ему нужно… отпустить. Понимаешь? Отпустить!
Она сжала кулачки. Её маленькие плечи задрожали. Она выглядела такой хрупкой, такой потерянной.
— Почему? — спросила я мягко. — Почему он не должен держать тебя? Ты же его дочь. Он тебя любит.
— Любовь… не всегда лечит, — прошептала она. — Иногда она… душит. Как пальцы на горле. Только медленнее. Тише.
Я замерла. Её слова ударили точно в сердце. Я знала, о чём она говорит. Я жила в такой любви двадцать лет.
— Хорошо, — сказала я, решившись. — Я поговорю с ним снова. Но… мне нужно что-то. Что-то, что заставит его поверить. Что-то, что знает только он… и ты. Секрет. Маленький, личный. Такой, что если я его скажу — он поймёт, что я не могу врать. Что это… только от тебя.
Эмма задумалась. Её глаза стали огромными, как будто она заглядывала вглубь своих воспоминаний. Губы шевелились, будто она что-то повторяла про себя.
— Есть… — начала она, и в её голосе появилась искорка надежды. — Есть одна вещь, которую…
И тут — стук.
Настоящий, громкий, деревянный стук в дверь.
— Мадам! Обед! — раздался голос Амбросса.
Эмма исчезла. Просто растворилась в воздухе, как дым. Осталось лишь лёгкое свечение и ощущение, что она где-то рядом. Спряталась от посторонних глаз.
— Войдите! — крикнула я, чувствуя, как сердце бешено колотится.