— Я буду говорить с ним только правду, Амбросс, — ответила я, не оборачиваясь. — Ту правду, которую я смогу найти. Даже если она будет страшной. Раз уж вы меня в это втянули, то не удивляйтесь, что меня засасывает эта история! Я прекрасно понимаю, что вы делаете и для чего! Будь я молодой и неопытной, что обрадовалась бы. Но я уже это видела! Именно так затягивается поводок на шее! Именно так с легким щелчком пальцев: «Всё для тебя, дорогая!» закрывается золотая клетка.
Я больше ничего не стала объяснять и вернулась в свою комнату. Усталость накрыла меня, как волна. Я легла на кровать, не раздеваясь. Закрыла глаза.
И тут…
Тук. Тук. Тук.
Тихий, робкий стук в дверь.
Тук. Тук. Тук.
Тихий, робкий стук в дверь. Почти неслышный. Как будто кто-то боялся нарушить тишину этого дома скорби — или боялся меня.
Я лежала в постели, уставшая до костей. Не телом — душой. После того, как я коснулась руки лорда Эштона, во мне будто выжгли всё живое. Осталась только пустота, да тяжёлое эхо его боли, отдававшееся в каждой клеточке.
— Войдите, — прохрипела я, не открывая глаз. Голос звучал, как скрип старых половиц.
Дверь приоткрылась. На пороге стояла Нора. Та самая молодая горничная, что рассказала мне про своего Тома. Сейчас она выглядела ещё более испуганной. За её спиной, в полумраке коридора, маячила другая фигура — худенькая, сгорбленная, с глазами, опухшими от слёз.
— Простите, мадам… — прошептала Нора, заикаясь от волнения. — Я знаю, поздно… и вы, наверное, отдыхаете… но… это срочно. Очень срочно.
Она втолкнула вперёд свою спутницу — девушку лет семнадцати, одетую в простое, поношенное платье служанки. Девушка дрожала, как осиновый лист. Её пальцы судорожно сжимали край передника.
— Это Мэри, — пояснила Нора. — Из дома лорда Блэквуда. У неё… случилось горе. Сегодня утром… умерла её мать.
Я приподнялась на локтях. Сердце сжалось. Я знала это чувство. Это чувство, когда земля уходит из-под ног, а ты должен стоять. Потому что ты — последняя опора.
— Мэри — старшая, — продолжала Нора, её голос дрожал. — У неё трое маленьких братьев и сестёр. Она их кормит. Единственная. Если она… если она не сможет работать… их просто выставят на улицу. Им некуда идти, мадам. Никто не возьмёт четыре голодных рта. Они… они погибнут. А у нее все из рук падает. Сегодня она разбила любимую кружку хозяйки. Словно в подтверждение, что кружка действительно была любимой, я увидела красную припухшую щеку с явным следом руки. Прямо от души приложили.
Девушка — Мэри — не сказала ни слова. Она просто смотрела на меня. В её глазах не было мольбы. Была… пустота. Та самая пустота, которую я видела в глазах лорда Эштона. Пустота, в которой уже не осталось места для боли — только для выживания.