Я захлебывалась . Тонула в его бездне — в криках, которые он не выпустил, в слезах, которые не пролил, в раздирающей душу вине, что съедала его изнутри. Я видела Эмму. Видела его бегущего к маленькому тельцу на роскошном паркете. Паркет был знакомым. Я видела его в холле. Оглушительный, почти на уровне слышимости крик служанки. Дворецкий, который замер, схватившись за сердце и горькие слезы леди Эштон, сидяшей на ступенях. Ее роскошное платье было измятым. Он прислонилась лбом к колонне. Ее рука зажимала рот, а в глазах - беззвучный крик и слезы.
Я видела как слуги пытаются поднять леди, но она не стоит на ногах, пытаясь осесть. Ее пришлось нести в комнату.
На полу лежала Эмма. Ее голова была повернута на бок, а волосы рассыпались. Сквозь чужие слезы я видела, как сверкают в ее волосах бриллиантовые заколки, как маленькие детские ручки раскинулись на полу, словно она хотела обнять свою смерть.
Видела… холод. Неподвижность. И этот шторм одиночества, который был сильнее любого выдуманного урагана Амбросса.
Потом — рывок. Жесткий, почти грубый. Его рука, отрывающая мои пальцы от своей кожи. И… падение. Мир, перевернувшийся вверх тормашками. Пол, летящий навстречу. И… чьи-то сильные руки, подхватившие меня в последний момент, прежде чем чернота поглотила сознание.
— Мадам! Что с вами?!
Крик был таким далеким.
Словно угасал где-то в сознании.
«Он поймал меня…» — с удивлением подумала я. «Почему? Он же должен был дать мне упасть. Дать мне сгореть. Я же лезла в его ад без приглашения!».
Я попыталась сесть. Хоть немного. Хоть приподняться на локтях.
Не получилось.
Руки дрожали, как у старухи. Сил не было ни капли . Я снова рухнула на подушки, тяжело дыша. В горле першило, но это была не физическая боль. Это было эхо . Эхо его крика, застрявшего в горле. Эхо его слез, так и не пролитых.
Раньше, после песни, я чувствовала себя как после долгого бега — выдохшейся, но живой. Теперь — как после того, как меня выжали, высосали и бросили пустую оболочку. Это была не усталость. Это было опустошение.
«Мой дар…» — думала я, глядя в потолок с феями, которые теперь смотрели на меня с сочувствием. — «Он не исчез. Он… мутировал. Из песни — в прикосновение. Но раньше я могла управлять. Я брала ровно столько, сколько могла вынести, и… обрывала ноту. Выключала кран. Дергала рубильник. А сейчас… сейчас кран сломан. Я не могу остановиться. Я просто… впитываю. Всё. До дна. До самого дна его черного, бездонного колодца. И если я снова попробую… я утону. По-настоящему. Я стану просто… сосудом для его боли. Пустой оболочкой».