Он не ответил. Он просто кивнул. Ещё раз.
— Оставайтесь, — сказал он. Тихо. Но твёрдо. — Оставайтесь здесь. Пока… пока она приходит к вам. Пока… вы можете говорить с ней.
Это не было приказом. Это была… просьба. Просьба сломленного человека.
Я кивнула.
— Хорошо, — сказала я. — Я останусь.
Он снова повернулся к окну. Слёзы уже не лились, но следы остались. Он смотрел в сад. На старый дуб.
— Под тем дубом… — прошептал он, будто сам себе, — …мы построили её. Из веток. И камней. Мы запускали туда улиток… и смотрели, как они ползут. Она смеялась… так громко… так счастливо… Странно, но улитки были ей куда интересней дорогих кукол, от которых ломилась детская.
Он замолчал. Закрыл глаза.
Я молчала. Я не нарушала его воспоминания. Я просто… была.
— Я вам больше не нужна? — спросила я, глядя на лорда Эштона, погружённого в собственные мысли. — Я могу идти?
— Да, — произнёс лорд Эштон.
И я вышла за дверь. Получилось! У меня получилось! Ещё одно доброе дело…
Она ушла.
Та женщина. Аннабель. С её хриплым голосом и глазами, полными такой боли, что мне хотелось отвернуться. Или… обнять. Я не знал, что хуже.
Я сидел. Держал куклу. Мою последнюю связь с Эммой. С тем, что было до . До тишины. До пустоты. До этого проклятого дома, который стал моей гробницей.
«Я не верю», — сказал я ей. Жёстко. Окончательно. Как будто это могло защитить меня. Как будто моё недоверие могло остановить боль.
Но боль не остановилась.
Она вернулась. В тот же миг. Как только дверь за ней закрылась. Она вползла в грудь, холодная, липкая, как тень. И зашевелилась.
«Скажи моему папе, что я люблю его… Чтобы он так не плакал… Пожалуйста…»
Эти слова… они звучали в моей голове. Не как голос Аннабель. А как… её . Моей Эммы. Её интонация. Её манера растягивать слово «папа». Её «пожалуйста», которое всегда звучало как мольба и приказ одновременно.
Я сжал куклу так, что фарфор хрустнул. Чешуя на моей руке вспыхнула, ответив на внутренний крик. Знак моей проклятой силы, которая не смогла защитить мою дочь.
«Она бы явилась ко мне. Не к… вам».
Я соврал. Я хотел верить, что соврал. Но… я знал. Глубоко внутри, в том месте, где ещё теплилась искра жизни, я знал . Эмма была слишком хрупкой, чтобы являться мне. Слишком чистой. Моя боль… она была бы для неё как яд. Она бы растворилась в ней, как сахар в горячем чае.
Она выбрала её . Аннабель. Женщину с разбитым горлом. Женщину, которую я выгнал. Женщину, которую я назвал лжецом.
Почему?
Потому что Аннабель… не боится боли. Она живёт ею. Я видел это, когда она пела. Она не просто дарила свет — она впитывала тьму. Она брала мою боль… и делала её своей. Это было… безумие. И отвага. И… красота.