Не слезы.
Не отчаяние.
Ненависть.
Чистая. Ледяная. Огненная.
Та самая, что копилась годами под слоями покорности, улыбок, «да, милорд», «как пожелаете», «я не смею».
Я остановилась.
Резко.
Так резко, что он даже не успел понять, что происходит.
Вместо того, чтобы вырываться, я сама схватила его за руку. Теперь пусть узнает вкус моих слез!
– Ты хочешь, чтобы я вернулась? – прошептала я, и мой хриплый голос звучал как шёпот из преисподней. – Тогда возьми всё. Возьми мою боль. Мою боль за двадцать лет. За каждый твой взгляд, за каждое «молчи», за каждое «ты – вещь». За то, как ты сдавил мне горло. За то, как ты назвал меня старой дурой. За то, как ты подарил мою боль другим, как будто она – твоя коллекция.
Я впустила дар.
Не как губка.
А как вулкан.
Боль хлынула в него – не рекой, не цунами, а лавой.
Каждая капля – воспоминание.
Каждый удар – унижение.
Каждый вдох – страх.
Он замер.
Его глаза распахнулись.
В них – не гнев.
Ужас.
Он почувствовал.
Всё.
До последней капли.
Он почувствовал, как я плакала в подушку, когда он уходил к любовницам.
Как я молчала, когда он говорил, что я – не человек, а артефакт.
Как я дрожала, когда он сжимал мне горло.
Как я мечтала о смерти – не своей, а его.
Он почувствовал, как я ненавижу его.
Его лицо побледнело.
Губы посинели.
Колени подкосились.
Я не отпускала.
Я давала.
Давала ему то, что он сам посеял.
То, что он считал своим правом.
То, что он никогда не думал, что вернётся к нему.
Давала ему боль лорда Эштона. Давала боль всех, кого я исцеляла.
И когда всё вышло – когда во мне не осталось ни капли боли, только пустота и холодная ясность, – я убрала руку.
Он рухнул.
Не как человек.
Как мешок с костями.
Упал на мраморный пол – тот самый, где когда-то лежала Эмма.
И застыл.
Без движения.
Без дыхания.
Без жизни.
Я стояла над ним.
Дышала.
Жила.
Амбросс смотрел на меня – не с ужасом.
С благоговением.
– Вы… вы его убили? – прошептал он.
– Нет. Его убила моя боль, – усмехнулась я, явно не ожидая такого. – Просто боль. Та, что он никогда не замечал. Та, что я носила в себе. И вообще, я думала, он просто сойдет с ума. А тут… видимо, сердце не выдержало…
– Бедный господин Винтер, – покачал голос Амбросс. – Я так и буду рассказывать. Он пришел к нам, увидел нашу золотую люстру и… все. Умер от сердечного приступа на почве зависти! Представляете, как это будет звучать! Надо будет записать это в семейные хроники!
Иногда я всё ещё просыпаюсь ночью от хрипа в горле – не от боли, а от привычки. От памяти тела, которое помнит, как быть сосудом для чужой скорби. Но теперь, когда я открываю глаза, рядом – тёплый бок Ассандра, его рука, обвившая меня, как щит, и тихое, ровное дыхание, говорящее: «Ты в безопасности. Ты дома».