Я встала. Ноги дрожали. Горло сжималось от слёз и хрипа. Я хотела крикнуть. Хотела доказать. Хотела, чтобы он поверил.
Но я просто развернулась и вышла.
За дверью я прислонилась к стене, пытаясь отдышаться. В ушах звенело. В глазах стояли слёзы.
Он не поверил.
Он отверг последнее послание своей дочери.
И отверг меня.
«Что теперь?» — подумала я, глядя в пустой коридор. «Куда идти? Что делать?»
Ответа не было.
Зачем я вообще это сделала? Почему я не уехала, когда была возможность? Зачем я вообще снова полезла не в свое дело? Меня уже судьба наказала за мою доброту. Неужели мало? Но я все равно лезу туда, где нужна помощь. Наверное, потому что мне трудно пройти мимо чужого горя.
Я вышла из комнаты лорда Эштона, чувствуя себя не героиней, а… отвергнутой нищенкой с хриплым голосом старой вороны.
Его последние слова звучали в ушах, как ледяной дождь: «Я не верю. Если бы моя дочь хотела мне что-то сказать — она бы явилась ко мне. Не к… вам». И этот взгляд… не гневный, не жадный — пустой. Как будто я — муха, залетевшая в его скорбный музей. Раздражающая, но недостойная внимания.
«Ну что ж, Аннабель, — подумала я, шагая по коридору, стараясь не хрипеть слишком громко. — Ты пришла помочь. Вместо этого получила пощёчину недоверия и угрозу выставить за дверь. Отличная работа. Браво. Аплодисменты. Теперь — пора уезжать».
Я направилась прямиком к своей комнате — собирать нечего, я приехала с пустыми руками. Я открыла шкаф, достала своё единственное платье, в котором приехала сюда, сложила его аккуратно. Потом подошла к зеркалу. Посмотрела на своё отражение — заплаканные глаза, лицо, на котором написано «я провалилась», и этот ужасный, сиплый голос, который теперь звучал как скрип несмазанной тележки.
— Всё. Хватит, — прошептала я себе. — Ты — Аннабель. И ты уезжаешь. Сейчас. Прямо сейчас. Неважно куда. Просто уезжаешь.
Опять я пыталась заглянуть в будущее и видела туман перед глазами. Никаких идей, никаких мыслей, кроме тревожных и гнетущих.
Я взяла платье, вышла в холл. Направилась к парадной двери. Сердце колотилось не от страха, а от… облегчения. Свобода была так близко! Даже если эта свобода — улица, подворотня, ночлежка… это всё равно мой выбор.
“Платье можно продать!”, — подумала я. — “И вообще! Можно попросить деньги у дворецкого! За пение! Мол, так и так. В связи с обстоятельствами непреодолимой силы и наглости, мне сейчас не помешает маленькая награда!”.
Мне кажется, это было бы правильно.
Но что потом? Я снова присмотрелась к будущему, мысленно сжимая в руках деньги.
И снова туман. Холодный, пронизывающий, пустой.