Я попыталась улыбнуться. Хотела сказать «спасибо».
Но вместо этого…
Кха-кха-КХАРРР!
Меня скрутил такой приступ кашля, что я чуть не вылетела из кресла. Я кашляла, хрипела, давилась, хваталась за горло. Каждый вдох был мучением, каждый выдох — не для слабонервных.
— Это нормально! — кричал доктор Бромвель, хлопая меня по спине так, что у меня зубы стучали. — Это зелье выгоняет всю негативную энергию! Продолжайте! Кашляйте! Выплёвывайте боль!
Я кашляла. И плакала. От боли. От унижения. От того, что мой «восстановленный» голос звучал, как скрежет ржавых ворот ада.
Когда приступ наконец стих, я лежала в кресле, обессиленная, с красным лицом и слезами на щеках.
— Ну что, мадам? — спросил доктор Бромвель, упаковывая свои вещи. — Готовы к концерту?
Я посмотрела на него. Потом на Амбросса. И прохрипела, своим новым, «фениксовым» голосом:
— В полнолунье. В темноте. И уборщица пусть дежурит. Она очень понадобится.
Доктор Бромвель только рассмеялся и исчез, оставив мне в подарок пустой пузырёк и ощущение, что я только что проглотила живого ежа.
К своему удивлению я понимала, что горло перестает болеть. Связки, кажется, восстановились.
Но голос так и не вернулся.
Я встала.
Не потому что силы вернулись — нет, ноги всё ещё подкашивались, а в горле стоял ком, похожий на камень, — а потому что надо .
Потому что я — гостья.
Нет, не гостья.
«Не злоупотребляй гостеприимством, Аннабель, — прошептала я себе, глядя на роскошные обои и портреты, смотревшие на меня с холодным осуждением. — Ты не член семьи. Ты — случайность. Ошибка. Проблема, которую этот дом не заказывал».
Я сделала шаг к двери. Потом ещё один. Каждый — как подвиг. В ушах всё ещё звучал хрипы и сипы моего собственного голоса — голоса чудовища. Голоса, который теперь, кажется, навсегда стал моим.
— Мадам, прошу вас! — Амбросс, как тень, возник рядом. Его рука мягко, но настойчиво коснулась моего локтя. — Куда вы собрались? Сейчас ночь. Вы одна. Вы… не в состоянии.
Я остановилась. Закрыла глаза.
Хороший вопрос.
Куда?
Я открыла рот, чтобы ответить. Хотела сказать: «Домой». Но дом — это клетка с Реджинальдом. Хотела сказать: «К подруге». Но… какие подруги? Леди Брайар? Та, с которой я переписывалась два года, пока Реджинальд не «случайно» не потерял все мои письма и не намекнул ей, что я «не вполне здорова психически»? Леди Уинслоу? Та самая, что «мило улыбалась», а потом на балу у герцогини рассказала всем, что я «флиртую с конюхами», чтобы оправдать своё собственное падение в глазах общества?
Я вспомнила его слова, произнесённые с таким заботливым, почти отеческим видом: