Амбросс ворвался в комнату. Его лицо было белым, как бумага. Глаза – полны ужаса. Он дышал так, будто только что пробежал марафон.
– Мадам! – выдохнул он, хватая меня за руку. – Быстро! Вам нужно это видеть! Сейчас! В холле!
– Что? Что случилось? – прохрипела я, вскакивая.
– Ваш муж… – задыхался Амбросс. – Ваш муж… он вернулся! И… он не один!
Сердце упало в пятки. Реджинальд. Опять. И не один. Что теперь? Армия наёмников? Маги-охотники? Судебные приставы?
Я бросилась к двери. Пробежала по коридору. Сердце колотилось в горле. Я остановилась на лестничной площадке, спрятавшись за колонну. Внизу, в холле, стояли двое.
Реджинальд. Всё в том же белоснежном костюме. Самодовольный. Уверенный. Победитель.
И рядом с ним…
Маленькая девочка. Лет шести. В белом платьице. Светлые волосы. Фиалковые глаза.
О, боги!
Эмма!
Она стояла, держа Реджинальда за руку. Её голова была слегка наклонена, как будто она с любопытством рассматривала портреты на стенах. Она выглядела… живой. Совершенно живой. Не призрачной. Не полупрозрачной. Настоящей.
И в этот момент Эмма подняла голову. Посмотрела… прямо на меня. На меня, спрятавшуюся за колонной.
И улыбнулась. Глава 46
– Папа! Папочка! – звонко, по-детски радостно крикнула «Эмма», вырвав руку из ладони Реджинальда и бросившись вперёд.
Только сейчас я увидела лорда Эштона.
Лорд Эштон замер.
Не от радости. Не от надежды.
От шока.
Он стоял, как окаменевший, глядя на девочку, которая бежала к нему – живая, настоящая, в белом платьице, с развевающимися светлыми волосами и фиалковыми глазами, полными слёз. Она обвила его ноги руками, прижалась щекой к его колену и повторила, уже тише, с дрожью в голосе:
– Папа… я так скучала…
В холле повисла тишина. Даже часы, казалось, перестали тикать.
Амбросс застыл у колонны, побледнев как мел.
– Папа! Папочка! – звонко, по-детски радостно крикнула «Эмма», вырвав руку из ладони Реджинальда и бросившись вперёд.
Лорд Эштон замер.
Не от радости. Не от надежды.
От шока.
Он опустился на колено, дрожащей рукой коснулся её волос. Его пальцы, покрытые тусклой чешуёй, будто боялись обжечь её. В глазах – не вера, а мольба о вере.
Эмма раскинула руки, но лорд Эштон не обнял её. Не прижал к груди. Он медленно поднялся, отступил на шаг и заглянул ей в глаза – прямо, безжалостно, как дракон, выжигающий ложь взглядом.
– Если ты – моя Эмма… – начал он, голос дрожал, но не от слабости, а от напряжения, – …то скажи мне: что мы прятали в «Тайной Пещере Улиток» в день твоего пятого дня рождения?
Девочка не задумалась ни на миг.
– Твою старую печать, – ответила она, и в её голосе прозвучала та самая, детская шаловливость, которую он помнил. – Ты сказал, что она слишком важна для стола, но слишком скучна для шкатулки. А улитки её не тронут. Мы закопали её под самым большим камнем. Ты даже пообещал, что вернёшься за ней… когда я вырасту.