«Может, стоит просто уйти? — шепнула я себе. — Просто открыть дверь и шагнуть. Что он сделает? Побежит за мной? Схватит за руку? Закричит?»
И я думала не о Амброссе. Я думала о лорде Эштоне.
Я знала ответ. Скорее всего, он не будет бегать. Не будет хватать. Не будет кричать. Он просто… умрёт. По-настоящему. Как сказала Эмма. Он снова закроется в своей комнате, снова возьмёт куклу, снова перестанет есть, пить, дышать. И Амбросс будет кормить его с ложечки, а слуги будут плакать за дверью, а я… Я буду бродить по улицам, зная, что оставила человека умирать.
«Откуда у меня такое странное чувство, — подумала я, глядя на своё отражение в стекле, — что этот дом не хочет меня отпускать?»
Я провела рукой по стеклу. Оно было холодным. Как и моё решение.
«Не дом, Аннабель, — ответила я своему отражению. — Не дом. Это — он. Лорд Эштон. Его боль. Его дочь. Его… одержимость. Он не хочет тебя отпускать. Он теперь не может тебя отпустить. Потому что ты — его последняя надежда. Его последний глоток воздуха. Его… клетка. И ты сама вошла в неё. Добровольно. Ради доброго дела. Ради маленькой девочки-призрака. Ради того, чтобы помочь чужому горю».
Я отошла от окна. Легла на кровать. Закрыла глаза.
И впервые за долгое время… мне не было страшно.
Мне было… странно.
Завтра — будет битва. Битва не с лордом Эштоном. Не с Амброссом. А с самой собой. С той частью меня, которая не может пройти мимо чужой боли. Даже если эта боль — моя собственная клетка.
«Ладно, Эмма, — прошептала я в темноту. — Ещё один день. Но это не потому, что я слабая. Это потому, что я… сильная. И я найду способ выйти отсюда. Не сломав никого. Включая себя».
Я встала.
Не потому что силы хлынули — нет, ноги всё ещё подкашивались, а в горле стоял знакомый ком, как будто кто-то забыл разжать руку. Надо!
Потому что я — не птичка. Не экспонат. Не пленница. Я — целительница. И если мой дар теперь живёт в ладонях — значит, я должна узнать, на что он способен. Даже если объектом моего первого «сеанса» будет чешуйчатый лорд с сердцем, замурованным в граните скорби.
Я подошла к зеркалу. Посмотрела на своё отражение — сорокалетнюю женщину с хриплым голосом, запавшими глазами и странной, упрямой решимостью во взгляде.
— Ты ведь можешь попытаться испробовать свой новый дар на лорде Эштоне? — вслух спросила я у своего отражения. — А вдруг моё прикосновение вытянет из него всю боль?
Я знала, как работал мой старый дар. Песня — это был контролируемый обмен. Я брала ровно столько боли, сколько могла вынести. Потом обрывала ноту. И боль прекращалась. Чисто. Чётко. Как выключатель.