Я смотрел на неё. На эту женщину. На эту… чужую. И в её глазах я не увидел лжи. Я увидел… чудо. Последнюю, хрупкую нить, связывающую меня с тем, что я потерял. С тем, что я убил.
— Она сказала мне, — прошептала Аннабель. — Она сказала: «Скажи папе… что я люблю его. И… что я свободна. Пусть и он… будет свободен».
Свободна.
Слово, от которого у меня перехватило дыхание. Слово, которого я боялся больше всего на свете.
— Она… она действительно приходит к вам? — спросил я, и мой голос дрожал, как у мальчишки. — Она… счастлива?
— Да, — сказала она. Просто. Уверенно. — Она… светится. Она любит вас. Очень. И она… хочет, чтобы вы отпустили её. И… отпустили себя.
Отпустил себя.
Я кивнул. Медленно. С трудом. Каждое движение давалось с мукой. Потому что она была права. Я не отпускал. Я держал. Цеплялся. Как будто моё горе… было последней нитью, связывающей меня с ней. Если я отпущу… она исчезнет. Навсегда. И я… останусь один. Совсем один. В этой пустой, мёртвой клетке.
— Я… не могу, — прошептал я. И это была правда. Самая страшная, самая унизительная правда. — Я не могу её отпустить. Если я отпущу… она исчезнет. Навсегда. И я… останусь один. Совсем один.
Она посмотрела на меня. Не с жалостью. С… пониманием. С той самой силой, которую я видел в ней, когда она пела.
— Вы не один, — сказала она. Её голос был тихим, но каждое слово падало, как камень, разбивая мою броню. — Я здесь. Я… слышу её. Я… передаю её слова. Я… помогу вам. Если вы позволите.
Помогу вам.
Эти слова… они были как удар. Потому что я не заслуживал помощи. Я заслуживал наказания. За то, что не уберёг её. За то, что позволил… ей… быть рядом. Моей жене. Убийце.
— Почему? — спросил я. Потому что я не понимал. Не мог понять. — Почему вы… делаете это? После всего… после того, как я… выгнал вас?
Она улыбнулась. Её ужасная, хриплая улыбка. Но в ней не было горечи. Была… сила. Та самая сила, которая позволила ей выжить после того, как её сломали.
— Потому что… я тоже потеряла всё, — сказала она. — И я знаю, как это… больно. И я знаю… что иногда… нужно просто… протянуть руку.
Я не ответил. Я просто кивнул. Ещё раз. Потому что у меня не было слов. Потому что я… просил.
— Оставайтесь, — сказал я. Тихо. Но твёрдо. Это был не приказ. Это была… мольба. Мольба сломленного, испуганного, эгоистичного человека. — Оставайтесь здесь. Пока… пока она приходит к вам. Пока… вы можете говорить с ней.
Она кивнула.
— Хорошо, — сказала она. — Я останусь.
Я снова повернулся к окну. К дубу. К нашей пещере. Я закрыл глаза. И… заплакал. По-настоящему. Впервые за полгода. Слёзы катились по щекам, смывая пыль скорби. Они были горячими. Живыми.